У меня, мать вашу, по спине озноб летит, а она сидит, дальше улыбается. Поджимая губы, медленно вдыхаю разреженный воздух.
— Если с Юлей что-нибудь случится, отвечать будешь лично ты.
— Я делаю все возможное, — вижу, что занервничала. Это хорошо. — Сегодня заходила к ней раз пять: все анализы просмотрела, давление измерила, общим состоянием и настроением поинтересовалась, беседу с психологом организовала.
— Вот и хорошо, — произношу, не сбавляя давления. — Если надо будет, спать здесь останешься. Каждую минуту пульс ей замерять и дыхание проверять. Понимаешь, о чем я?
Докторша шумно сглатывает и дергано смахивает ползущие на глаза волосы.
— Понимаю, Роман Викторович.
— Рад, что мы друг друга услышали.
Юля встречает меня угрюмым молчанием. Я и не жду, чтобы она что-то говорила. Хочу только прикоснуться к ней, обнять. Но она, черт подери, уворачивается и отходит к окну. Обхватывая руками плечи, замирает спиной ко мне.
Снова делаю попытки приблизиться. Медленно, чтобы не спугнуть, фиксирую ее у подоконника. По факту не прикасаюсь. Окружаю, но держу некоторое расстояние. Тепло и запах ее ощущаю. Странно это, пиздец, насколько, что я буквально сгораю от желания сократить эти долбаные миллиметры, чтобы лишь грудью к ее спине прижаться.
— Юлька… Юля, — призываю с той самой интонацией, которая, даже учитывая природную жесткость моего голоса, содержит просительные нотки. — Этот риск неоправдан. Я же о тебе думаю, в первую очередь. Понимаешь, Юля? Юлька! — выдерживаю паузу, испытывая срочную потребность перевести дыхание. — В будущем я закрою все каналы, распущу братву и куплю дом, который будет только нашим. Слышишь, девочка? Тогда можно будет подумать о ребенке. Возьмем из детдома. Сама выберешь. Захочешь, сразу двоих.
Юля со свистом выдыхает и стремительно оборачивается. Инстинктивно сокращаю расстояние, пока не утыкается лицом мне в грудь. Вот только она обрывает этот момент практически сходу, толкая меня ладонями. Прилагаю хренову тучу сил, чтобы позволить ей это сделать. Опять-таки минимально. Ровно настолько, чтобы она получила то, чего добивается — в глаза мне заглянула.
— Что ты… О чем ты? Подумать? В будущем? Взять ребенка из детдома? Что ты за зверь?! Ребенок уже есть! Он внутри меня, понимаешь? Он — мой. Наш. Разве для тебя это совсем ничего не значит?
Готовясь к надвигающейся эмоциональной перепалке, совершаю очередной глубокий вздох и беру в фокус ее лицо. Да, сейчас мне нужно нерушимое напоминание о том, кто именно передо мной. Не могу себе позволить на нервах улететь.
— Юля… — подбираю слова. — Это надо исправить.
Но, вероятно, не очень удачно.
— Так ты это называешь? Исправить? Даже обсуждать подобное не собираюсь! Ты не заставишь меня избавиться от ребенка. Нет, Рома! Это то, в чем я не прогнусь. Хоть в подвал меня посади, хоть сразу застрели! Ты не имеешь права решать за меня. Если тебе ребенок не нужен, это только твои проблемы!
Юля выходит из последней шкуры. Теряет остатки контроля. А я ведь тоже не железный.
— Не имею права решать? — голос непреднамеренно становится разительно жестче. — А не кажется тебе, мурка моя, что если я захочу, тебя просто-напросто пристегнут к столу и сделают все, что нужно?
Третий раз в жизни меня бьет женщина. И третий раз — Юля. Лупит с такой силой по щеке — в ушах закладывает. От звукового отражения и от боли.
По венам огонь стекает. Душу наизнанку выворачивает. Вместе с ней эмоции все наружу. Но я стою неподвижно. Взглядом ее сжигаю. Впрочем, ей и это глубоко по хрену.
— За одно это предположение тебя ненавижу! Никогда не прощу этих слов! Никогда!
— Ты уж определись: ненавижу, люблю, снова ненавижу, — голос с хрипом обрывается. И я шумно вдыхаю и прочищаю горло, чтобы закончить. — Так не бывает, Юля.
Она качает головой и неожиданно улыбается. Вот только недобрая эта улыбка. Боль свою прячет. Я на нее тоже реагирую, безусловно. Давно заметил, что не могу не отзываться. Грудь, на очередном яростном вздохе, резко вздымается и опускается. Жжение никуда не уходит. Знаю же, что не скоро отпустит, а все равно на что-то надеюсь.
— Тебе-то откуда знать? Что ты знаешь о любви, Рома? Что? Ничего! А я сегодня поняла, что бывает. Очень даже бывает!
— Остановись.
Она вроде застывает. Перестает говорить. Но, едва я делаю шаг и возобновляю попытки ее обнять, снова меня отталкивает. Отходит немного в сторону. Смотрит с опаской, которая удерживает меня на месте покрепче любых цепей и канатов.
Не надо меня бояться!
— Юля…
— Я подаю на развод.
Кажется, ее голос звучит совсем спокойно. А воздух рассекает, подобно хлысту. Остро и звонко. Со свистом опускается, рубцами полосует кожу.
— Ты серьезно думаешь, что сможешь от меня уйти?
— Не отпустишь, я себе что-нибудь сделаю.
Сам не замечаю, как сокращаю увеличивающееся ее трудами расстояние и, впиваясь пальцами в хрупкие плечи, грубо встряхиваю.
— Ты что такое говоришь? Что творишь, Юля?
— Посмеешь навредить моему ребенку, станешь удерживать возле себя силой — так и сделаю!
— Замолчи! Сейчас же замолчи, Юля! Иначе я сам тебя придушу и закопаю!