Это было похоже на безумную вспышку ненависти, такую сильную, что стало больно… У Альды лоб, шея и спина покрылись потом. Перед глазами полыхало багряно-красное пламя, едва не выжигая их.
Альда упала на постель и вцепилась пальцами в покрывало. Ей хотелось кричать, но она сдержалась — надо было дать Эстосу достроить барьер.
Перетерпеть всего несколько мгновений. Утром всё прошло быстро…
Утром, но не в этот раз. Боль длилась и длилась, и Альда, кусая губы, корчилась на кровати. Но как только барьер был достроен — прекратилась, как по волшебству.
— Что с тобой? О семь богов, Кейлинн, что случилось? — Эстос бросился к ней, как только открыл глаза.
Альда только в этот момент почувствовала резкую боль в губах и вкус крови во рту. Она искусала губы до крови…
— Мне вдруг стало очень плохо… Как будто… — Альда не могла подобрать слов. — Как будто я горю изнутри. И в голове такая… такая ярость, злоба.
— Может быть, это моя магия так действует? — спросил Эстос, стирая пальцем кровь вокруг её рта.
— Нет, нет… Когда ты строил барьер в Ирисовом зале, я ничего такого не чувствовала, только холод. А этот приступ… Похожий был утром, когда ты спал. Это никак не связано с тобой. Или же связано, но не с твоей магией.
— Без своих составов и записей я во многом ограничен, но давай всё равно осмотрю тебя. Сядь вот так… Расслабь спину, да и вообще расслабься. Это неопасно и небольно.
Эстос повёл руками вдоль её тела, и хотя он её не касался, она чувствовала давление. Не такое тяжкое и каменное, как тогда, когда Ульпин Вилвир накладывал на неё клятву дому, а ласковое и тёплое.
— Не чувствую ничего, похожего на болезнь. Я не целитель, но ущербность тела почувствовал бы всё равно. Есть ещё что-то, но моих сил и знаний недостаточно, чтобы разобраться, что это такое. Я сниму с тебя клятву Соколиному дому — она как слишком яркий свет, из-за которого не видно остальное.
— Ты сможешь? — спросила Альда.
Она не знала, хочет этого или нет. С одной стороны, ей не нравилось носить на себе связующее заклятье, с другой же, оно помогло ей избежать расспросов родственников и Шкезе. Если же ей снова придётся встретиться с ними, клятва Соколиному дому удержит её от предательства…
Встречаться со Шкезе она не собиралась, а вот с родными, с Тервелом она хотела бы увидеться.
Но Альда понимала, что это глупо и опасно. Их род не прощал малодушия.
Она никогда их не увидит.
Они оба с Эстосом остались без семей. Странная судьба одним ударом отсекла их от родных, и если Эстос ещё мог надеяться на примирение с отцом, то Альда знала совершенно точно: в тот момент, когда она решила сохранить жизнь третьего господина Соколиного дома, она навсегда потеряла семью. Вернее, семья потеряла её. Они её отвергнут и проклянут.
Её спасает то, что они пока ничего не знают, но когда узнают…
И нужно ли знать об этом Эстосу?
— Пару секунд не двигайся, — сказал он, после короткого молчания добавив: — Я снимаю клятву впервые.
Альда не смогла бы пошевелиться, даже если бы хотела, так потрясла её догадка.
Нет, нет и ещё раз нет! Дядя не мог этого сделать. Как он мог узнать, что Альда отказалась от убийства, если она призналась в этом только себе самой?
И всё же… Альда не знала наверняка, что испытывает тот, кого покарали за предательство. А вдруг недавний приступ — это и была кара, самое её начало.
Эстос тем временем положил руки ей на плечи, несильно сдавил, а потом резко поднял. Альде показалось, что у неё в груди что-то оборвалось, какая-то тонкая, но прочная нить…
— Это всё? — удивилась она.
— Да, но нужно около часа, чтобы заклятие рассеялось окончательно. Тогда и посмотрим. Пока отдыхай… — Эстос провёл рукой по её волосам. — И куда пропал этот мальчишка с нашей едой?
Колдовство требовало больших сил, и Эстос всегда чувствовал сильный голод после. А сегодня они с самого утра не ели…
И почти тут же раздался стук в дверь — он звучал так, словно дверь находилась за полсотни шагов.
Эстос встал с кровати и легко преодолел границу сферы, словно её и не было. Он открыл дверь, взял оставленный на полу поднос и вернулся в комнату.
Альда чувствовала голод своего тела: болезненные спазмы в желудке, сгустившуюся слюну, неповоротливость мыслей, — но вид блестящих от масла лепёшек и тушёного мяса не вызвал ничего кроме отвращения.
Эстос, уже жевавший палочку запечённого сельдерея, спросил:
— Ты разве не голодна?
— Странно себя чувствую. Наверное, от всей этой магии… — Альда всё же потянулась за сельдереем: Эстос очень аппетитно им похрустывал.
Она должна сказать ему правду… Сегодня, сейчас…
Она не думала, что это произойдёт так скоро, решила, что у них ещё есть время. Но, может быть, оно и было? Вдруг у её приступов была совсем другая причина?
И всё же — сколько ещё она будет лгать Эстосу?
Альда наблюдала за тем, как он ел: даже зверски голодный — неторопливо и красиво. Кажется, она была готова восхищаться им что бы он ни делал. Каждое его движение вызывало в ней прилив нежности и печали.