— Рус, княжна, зови меня Русом. И скажи мне имя свое наконец, — решив наглеть по-полной, я поднес ее кисть к губам и поцеловал в центр ладони.
— У тебя нет моего разрешения на прикосновения, человек, — она нахмурилась, но не раздраженно, а как будто озадаченно, как если бы к чему-то прислушивалась в себе. Однако руку у меня не отобрала, не отшатнулась, позволяя и дальше касаться своей кожи губами теперь там же, где она обнюхивала меня — на внутренней стороне запястья. А я пользовался ее попустительством вовсю — пробовал нежнейшую кожу на вкус и вдыхал ее потрясающий аромат, и от этого в башке мутилось и плыло куда как сильнее, чем от бухла. — За такое мне тебя следует убить на месте.
— Убивай, — согласился я, расплываясь в совершенно придурковатой, небось, улыбке и прижимаясь губами снова. Надо же, серьезная какая. — Только сначала поцелую тебя. Все равно же помирать.
— Я не давала тебе позволения на поцелуй, — нахмурилась еще сильнее моя княжна, когда я скользнул рукой на ее затылок и подался к ней.
— А я его и не просил.
— Ты психически не здоров? — сказала она уже мне в губы, однако даже и не попытавшись как-то помешать. Веки опустились, пряча за ресницами возбужденный блеск глаз, но заигравшие от зачастившего дыхания ноздри ее выдали. — Соображаешь как рискуешь хоть?
— Так и есть, крыша ушуршала безвозвратно, только тебя увидел, — признался честно я и коснулся ее губ своими едва-едва.
Одно почти несуществующее касание, а меня тряхануло, как током насквозь прошило, вышибая из груди не стон — рык какой-то нечеловеческий и швыряя ближе к княжне. Она ответила, сама мгновенно обратив невинный поцелуй в жесткое оральное слияние, в то, что сразу про секс, а не ласки и зажимательства с выяснением есть ли желание пойти дальше. Это самое дальше наступило без прелюдий. С болью, требовательными взаимным вторжением языков, с солью и вкусом меди на треснувшей не понять у кого губе. Рывок в наслаждение с места сразу до сотки, и это только старт, а тормоза не предусмотрены в принципе. Легкие загорелись, оторвался только воздуха глотнуть и снова языком, губами, всем существом обратно в дикое страстное действо, что поцелуем не назвать. Руками наглыми по ее телу повсюду, затягивая на себя и чуть не крича в ее рот от ответных объятий, едва не ломающих мои кости.
Треск ткани, оба беспардонно рвали тряпки прочь с пути. Ее обнаженная грудь к такой же моей, мои жадные загребущие лапы на ее ягодицах, подхватывают и направляют, заставляя ерзать, тереться о мой сходу уже болезненный от лютого напряжения стояк. И вдруг — раз и холод, нет ее в моих руках.
Зарычал, чуть не взбеленившись от этой потери, шаря одурманенным запредельной похотью взглядом и нашел мою обнаженную княжну в глубине комнаты. Поиздеваться решила надо мной?
— Только сзади, — не просто предложила — приказала она тоном той, кто привык к подчинению. — Иначе я тебя переломать могу всего.
Сказала и скользнула на мою лежанку, вставая на четвереньки. Обернулась через плечо и обожгла требовательным взглядом, прогибаясь в спине кошкой, открывая мне вид на блестящее от влаги свое сокровенное и отрывая башню с концами.
Стряхнув с ног лохмотья, оставшиеся от моих шорт, я бухнулся на колени за ней и, обхватив член рукой, направил себя и замычал сквозь зубы, охреневая от жары и тесноты, что сходу обволокла головку. Пер и пер, пока не вогнал себя разом по готовому-мокрому до конца, по самые яйца, чего не позволял себе с девушками обычно, ведь размером оборудования не обижен по жизни, не изверг же. Но сейчас знал, знал всем нутром — моя княжна примет меня, и ей так и нужно. Член сжали ее внутренние мышцы, а ее гортанный стон протек такой огненной рекой вдоль позвоночника, что у меня в башке совсем помутилось, соображать, тормозить чем не осталось совершенно.
Стиснул девичьи бедра, замолотил, как с цепи сорвавшись, как, сука, последний в жизни раз, рыча, вгоняя себя со всей дури, упиваясь бушующим внутри пламенем похоти, пошлой музыкой влажных шлепков и стонов. Долбил и долбил, становясь все более безумным от запредельных ощущений.