— Мне жаль твоего друга, честно. Но это не Курта. Зачем нам это? Тем более сейчас. Я согласилась вернуться и привезти в стаю Эрика только потому, что последние годы установилось перемирие.
— Откуда вернулась, Эрин? — мгновенно вцепился в оброненные мною слова Рус, поймав мой взгляд своим — жадным с лихорадочным каким-то отблеском, — Где ты скрывалась столько лет, не позволяя мне отыскать себя?
Звук множества тяжелых шагов, загрохотавших по крыльцу, оборвал наш диалог. Я развернулась ко входу, ожидая появления сына, и с трудом заставила себя оставаться на месте и не вскрикнуть, когда увидела его наконец. Вживую он выглядел еще хуже или же его опять избили, наплевав на приказ Руса. А может, подавляя сопротивление. Отвратительная, унижающая его и рвущая мое сердце полоса ошейника, предотвращающего обращение, мутно блеснула на его шее, лицо и едва прикрытое каким-то тряпьем тело в ранах и разноцветных гематомах, губы разбиты, один глаз заплыл, светлые длинные волосы повисли побуревшими от крови сосульками. Еще одна, явно причиняющая жуткое жжение полоса серебра на его талии, а цепи к ней прикрепленные в руках конвоиров, которые обезопасили себя перчатками. Твари! Фантомные боли во всех тех местах, где пострадал мой ребенок, обожгли мое тело, и только огромным усилием воли удержала себя на месте, не бросившись на сволочей, истязавших мое единственное дитя.
— Какого хрена?! Почему щенок в свежей крови? — загрохотал голос Руса за моей спиной.
— Ублюдок вздумал снова драться, босс, — ответил мужчина, чей голос я уже слышала при телефонном разговоре. — И не вся эта кровь его собственная. Засранец едва горло не перегрыз Валентину.
— Зачем ты пришла сюда? — перекрыл их переговоры звенящий лютой яростью голос Эрика. — Ты рехнулась? Как ты могла подчиниться требованию этой оборзевшей дворняги, будто жалкая подножная?!
— Что? — я опешила, и от реакции Эрика на мое появление, и от того, что мой выросший вне стаи мальчик в принципе мог узнать о позорной практике иметь подножных — униженных до предела за какие-либо провинности хранимых Луной, чье положение было едва ли не хуже рабов-обращенных.
Каждый стоящий выше в иерархии стаи имел полное право подвергнуть их любой форме насилия, выплескивая природную агрессию нашего племени. Мерзкий древний обычай, запрещенный так же моим дедом, постановившим, что среди Курта нет и не может быть слабаков и тех, кто готов терпеть унижения. Агрессию следует направлять на врагов.
Все это едва успело промелькнуть в моей голове, а Рус уже метнулся неуловимой глазом молнией к Эрику и, стиснув его за горло трансформировавшейся в когтистую лапу конечностью, вздернул над полом, как тряпичную куклу.
— Не смей так говорить с ней, сученыш!
Я рухнула в обращение раньше, чем сделала следующий вдох, прыгнула ему на спину, сшибая и заставляя отпустить сына. Навалилась, метясь нанести фатальный укус ровно в то место, где когда-то оставила метку обращения. Успела заметить, как в последний миг, уже в нашем падении, Рус умудрился отшвырнуть Эрика в руки своих саргов, проревев — “Не вмешиваться!” , а мгновением позже мы уже покатились по полу, сцепившись в звериной ипостаси, пытаясь убить друг друга.
Хотя нет… Пыталась лишь я, а Рус уворачивался, блокировал мои укусы и броски, отшвыривая от себя раз за разом, но как будто не в полную силу даже, как если бы строго контролировал свои движения и щадя меня, что приводило только в еще большее бешенство. Длилось это несколько секунд, которые понадобились ему для того, чтобы наконец сбить уже меня с лап и навалиться сверху всей физической тяжестью и ментальной мощью и совершенно обездвижить.
Я рвала мышцы и лупила наотмашь своей силой в ответ, под яростные вопли и мат беснующегося в оковах Эрика, и болезненный вой саргов Дикого, которым доставалось от нас обоих на ментальном уровне, но вырваться не могла. Мощь Руса была чудовищной, он буквально размазал меня, МЕНЯ по полу во всех смыслах, не нанеся при этом не единой сколько-нибудь серьезной раны. Просто удерживал, ожидая когда выдохнусь и, как бы это унизительно ни было, но через не знаю уж сколько времени бесполезного сопротивления, мне пришлось признать его превосходство и замереть, демонстрируя покорность.
— Не смей! Не смей подчиняться ему! — надрывался Эрик, пока его конвоиры стремительно приходили в себя, вскакивали с колен, натягивая цепи.— Не смей! Дерись! Дерись! Убей ублюдка! Не сдавайся или ты не мать мне после этого! Ненавижу тебя!
— Убрать его отсюда! — приказал едва разборчиво от рыка Рус, снова с легкостью обратившись лишь частично и продолжая держать меня под собой.
— Да будь ты проклята! — продолжал отчаянно биться и орать Эрик, — Значит правда все, что они говорили о тебе! Ты не мать мне, не прима — подстилка безмозглая просто!
— Заткнись, ублюдок неблагодарный или сдохнешь сейчас же! — вскочил на ноги Рус, шагнув к нему и это вернуло мне хоть часть буквально выжатых им из меня сил.