Имя Глинки не было названо в набросках статьи. Это и понятно. Статья готовилась для срочного печатания в журнале, а опера еще не была принята на театр. Но Гоголь был уверен: каждый поймет, о ком идет речь.
Статья писалась урывками, между репетициями «Ревизора», поездками к Виельгорским и посещениями Пушкина.
– Когда же будут готовы заметки о петербургской сцене? – спрашивал поэт.
Гоголь, всегда аккуратный в своих обязательствах перед Пушкиным, виновато разводил руками.
– Давно бы были те заметки готовы, если бы не наехал на них «Ревизор»… Да по вашему же соизволению мне покоя не дают «Мертвые души».
– Я же, выходит, и виноват? – говорил Пушкин.
– А что писать о театре, Александр Сергеевич, когда готовится и вскоре совершится неслыханное чудо? Вы про оперу Глинки знаете?
– Кое-что о ней слыхал, но ясного представления не имею.
– Как же так! – восклицает Гоголь, довольный тем, что может увести разговор от заметок о петербургской сцене. – Вы, Александр Сергеевич, стало быть, главного не знаете, что готовится на театре.
– Кроме «Ревизора»?
– Вместе с ним! Комедия моя трактует о кувшинных рылах, именующих себя Русью. В опере Глинки явится живая Русь, которую не хотят знать кувшинные рыла. Измученный пошлостью и ничтожеством моих героев, я душой возрождаюсь на пробах «Ивана Сусанина». Мы просим русского характера у словесности. А является этот русский характер в опере! И самое удивительное, Александр Сергеевич, – русская стихия с такой простотой и силой выражена в музыке, что словесности остается только позавидовать.
– Насколько мне помнится, – сказал Пушкин, – поэму начал писать Жуковский и передал барону Розену.
– И потому в опере происходит отчаянная сеча, – Гоголь усмехнулся, – Музыка, выхваченная из самых глубин народных, сражается с немецкими виршами, приготовленными для русского царя. Бароновы стихи кажутся в этой опере такой же несообразностью, как если бы костромских баб, которые там действуют, напудрить французской пудрой или затянуть в корсеты. Пудра к ним не пристанет, а корсеты лопнут.
К Пушкину приехал Одоевский и немедля присоединился к разговору:
– На днях будет открытая репетиция. Непременно приезжайте к Виельгорским, Александр Сергеевич.
Собеседники занялись журналом. Гоголь давно был испытанным помощником. Владимир Федорович Одоевский взял на себя многие хлопоты с типографией и с корректурами. Он делал это с тем большей охотой, что накануне выхода в свет первого номера «Современника» Пушкин был отвлечен печальными семейными делами: он ежедневно бывал у матери, давняя болезнь которой угрожала роковым исходом.
Вернувшись домой, поэт до ночи сидел над рукописями, предназначенными для журнала. Да если бы на руках был только «Современник»! Еще больше времени занимал роман о Пугачеве и пугачевцах. Пушкин избрал наконец сюжетный вариант, наиболее надежный для прохождения через цензуру. Невозможно было вывести в одном произведении и Пугачева и пугачевца-дворянина. Дворянин-пугачевец был из романа исключен. Это была жертва цензуре. Она далась поэту ценою многих мучительных колебаний. Зато еще больше утвердился в романе Емельян Пугачев.
Предприятие и при этих условиях оставалось очень рискованным: роман о Пугачеве должен был вызвать самое пристальное внимание властей. Для того, чтобы усыпить это внимание, нужно было обдумать тысячу ловких ходов, выверить каждое слово.
Многие страницы «Капитанской дочки» были написаны. Поэт решил украсить каждую главу эпиграфом из народных песен. И сама песня действенно звучала в романе.
Так работал Пушкин и, вспоминая рассказы об опере Глинки, размышлял: что может сделать из этих песен ученая музыка?
А песни, от которых родилась героико-трагическая опера, прозвучали наконец в роскошной зале графа Виельгорского, где издавна являли свое искусство первые музыканты Европы.
Внешне все было так, как обыкновенно бывало на музыкальных собраниях. Михаил Юрьевич чувствовал себя героем дня. Он, как всегда, покровительствует музыкальному таланту. Для прославления этого таланта собраны лучшие артисты. Даже за пультами оркестрантов сидят выдающиеся музыканты, которые считают честью для себя это скромное участие. В смежных с залой комнатах собрался хор Большого театра. Готовы к выходу первые певцы петербургской оперы. Граф Виельгорский не пощадил ни сил, ни средств. Никто и не вспомнит теперь о жалких попытках князя Юсупова с его доморощенным оркестром.
Михаил Юрьевич сидит в своем обычном кресле в первом ряду и не может преодолеть внутренних сомнений. Всю жизнь он делал карьеру на музыке при высочайшем дворе. Но может ли музыка, которая сейчас прозвучит, способствовать чьей-нибудь карьере?
