– Приятная пьеса, – объявил Павлищев. – Но стоит ли заимствовать мотивы у инородцев, когда мы сами столь богаты?
– Богатства наши останутся при нас, – отвечал Глинка, – но зачем же чураться умножения сокровищ? – Он обратился к Пушкину: – Вы были первым открывателем Кавказа в русской поэзии. Ныне дерзают музыканты идти по вашим стопам.
– И они стократ будут правы, если представят нам все наше многоплеменное отечество! Русский ум силен пытливостью, ею же живет искусство.
Павлищев перебил разговор, стремясь вернуть Глинку к музыкальному альбому и собственным пьесам. Пушкин с усмешкой наблюдал хлопоты зятя, потом сердечно сказал Глинке:
– Своею пьесой вы оживили мои воспоминания. В скитаниях по Кавказу был я счастлив.
– Как жаль, что этой чудесной пьесе не хватает слов! – вырвалось у Ольги Сергеевны.
Пушкин ничего не ответил и вскоре уехал…
И вот на письменном столе поэта вперемешку с набросками из поэмы лежат стихи, назначенные для восточной пьесы Глинки:
А сбоку листа размашисто помечено для памяти: отослать куда следует.
И стихи попали к Михаилу Глинке. Несколько дней он с жаром работал над пьесой, сочетая с музыкой пушкинское слово.
А когда романс был окончен, сочинитель принял свои меры: ноты были убраны в дальний ящик письменного стола и закрыты на ключ. Автор ждал случая для обнародования пьесы.
В октябре с Украины вернулись Дельвиги. Возобновились еженедельные сходки поэтов, литераторов и музыкантов. К певцам прибавился новый солист, Николай Кузьмич Иванов. Наставляемый Глинкой, он преодолел робость. Коронным номером его был «Соловей», романс, сочиненный на слова Дельвига московским композитором Алябьевым. Дамы были в восторге от Иванова. Глинка говорил Дельвигу:
– На редкость счастливый напев схвачен сочинителем. И какие в нем возможности: вариации в уме сами родятся!
– А знаете ли, какая печальная участь постигла Алябьева? – спросил Дельвиг.
Глинка знал. Еще в Москве ему рассказывали грустную повесть музыканта, сосланного в Сибирь.
– Пишу теперь «Ответ соловью», – продолжал Дельвиг. – Должно быть, нет воли на Руси и певчим птицам.
– Однако напоминаю давнее ваше обещание, Антон Антонович, насчет русских песен, – Глинка улыбнулся. – Сколько ни сажают певцов в железа, вместо них будут петь другие.
– Да… – согласился Дельвиг, – будут петь…
Он показывал Глинке свои стихи, писанные в подражание народным песням, и толковал о своеобразии метров. Глинка слушал, просматривая тексты.
– Вот на эти слова «Ах ты, ночь ли, ноченька» мне хотелось бы попробовать, – оказал он.
– Сделайте милость! Принадлежу к усердным поклонникам вашего таланта. Если не обогатил я поэзии моими песнями, то уверен, что послужу через вас отечественной музыке.
– А я бы, пожалуй, и на эту покусился, – продолжал Глинка.
Дельвиг присмотрелся.
– «Дедушка, – девицы раз мне говорили…» Вручаю в полное ваше распоряжение.
Из гостиной все еще доносилось пение.
– Не пора ли присоединиться к обществу? – спросил Дельвиг, убирая рукописи. – Иначе достанется мне от Сониньки. Она не прощает тем, кто отвлекает вас от фортепиано.
Было совсем поздно, когда приехал Пушкин. Глинка, столь щедрый в этот вечер, обрадовал собрание неожиданным признанием: у него есть в запасе еще один нигде не петый романс.
Он исполнил «Грузинскую песню», сгорая от волнения, и тотчас, по единодушному требованию, повторил.
– Душевно рад, что потрафил вам, – сказал Глинке Пушкин. – Вот и снова стали мы сопутчики. – Он не мог сдержать улыбку, вспомнив их совместную ночную прогулку. – Помните, как вы из-за меня оказались у дверей Демутова трактира вместо Коломны? Надеюсь, ныне идем мы к единой цели?
– Мне всегда было по пути с вами, Александр Сергеевич, – серьезно ответил Глинка.
– В добрый час! – искренне откликнулся поэт, дружески пожимая руку музыканту.
Пушкин не принимал участия в оживленных разговорах, поднявшихся вокруг музыкальной новинки. Даже Дельвиг, уединившись с ним в углу гостиной, получал односложные ответы.
– Когда же дашь из поэмы в «Северные цветы?» – спрашивал Дельвиг.
– Ужо, – неопределенно откликнулся Пушкин.
– Давно украсили Вольтер и Байрон сюжетом полтавской баталии европейскую словесность, – продолжал издатель «Северных цветов», – а теперь, когда имеем наконец русский взгляд, как смеем держать публику в неведении? Дай готовое в альманах!
– Нет отделанного…
– Ох, как глупы эти умные люди! – вышел из себя медлительный Дельвиг и продолжал с горячностью: – Дай хоть «Грузинскую песню», коли так!
