– Надобно, маменька, рискнуть. Сколькие годы прахом у меня идут! Лучше смерть, чем такая жизнь.
– Полно господа гневить, – строго перебила Евгения Андреевна. – Неужто только света в окошке, что теплые края… А может быть, ты все свое путешествие задумал, чтобы к музыке твоей поближе подобраться?
– Не удержусь, конечно, – с улыбкой ответил сын.
Коротая с матерью зимние вечера, Глинка охотно рассказывал ей о тех путешествиях, которые он мысленно уже совершил в разные царства музыки.
– Мне бы теперь глянуть, как вся эта музыка в натуре существует, – мечтал Глинка, – да как она с жизнью перекликается, а главное – посмотреть, как тамошние музыканты от жизни учатся, – только, пожалуй, и всего! – Он заканчивал свою речь и снова садился подле матушки, ласкаясь, как дитя.
– Вот и выходит, что папенька прав: за музыкой поедешь, неуемный, – с притворной суровостью корила любимца Евгения Андреевна.
– Все это я только по пути прихвачу, – с хитрецой отвечал сын и продолжал с неожиданной твердостью: – Только по пути прихвачу, голубчик маменька, а дорога моя не там лежит. Сказывал я вам и вновь повторю: ни немцем, ни французом, ни итальянцем не стану. Но если не поеду в теплые края, тогда угаснет последняя моя надежда.
Глинка уходил к себе и снова начинал свои путешествия. Больше всего играл Баха, потом обозревал творения Моцарта, Бетховена… Как путешественник, готовясь к странствию, с жадностью читает книги о неведомых странах, так и молодой музыкант снова беседовал с великими путеводителями. Будущему путешественнику предстояло решить главный вопрос: с какой полнотой отражается в европейской музыке жизнь народов?
Время пошло к весне. Иван Николаевич Глинка затащил в Новоспасское давнего знакомца, уважаемого доктора из Орла. Но именно этот более всех уважаемый медик категорически объявил, что без путешествия в теплые страны не будет облегчения больному. Тогда Иван Николаевич наконец сдался.
– Куда же ты поедешь, друг мой? – спросил он.
– В Италию, – отвечал Глинка. – По моему соображению, нет более благоприятной по климату страны.
Начались приготовления к отъезду. Батюшка никак не хотел отпустить больного без надежного спутника. И тут Михаил Глинка заявил, что наиболее подходящим спутником мог бы быть для него петербургский певчий Иванов.
– К чему же тебе певчий? – удивился Иван Николаевич.
Разумеется, Глинка не стал объяснять батюшке, что певчий Иванов избран им как выдающийся русский певец, которому надо дать окончательную шлифовку; наоборот, он говорил о житейских способностях Иванова, которые обеспечат больному всякие удобства в путешествии.
Иван Николаевич собирался в Петербург. Ничего не стоило устроить заграничный отпуск для певчего, который поступал в услужение к дворянину, отправляющемуся в теплые края для исцеления болезни.
В Италию издавна ездили русские путешественники из тех, кто спешил за модой. Приехав в Рим и поглазев на римского папу или в крайнем случае на Колизей, путешественники ехали дальше и сладко нежились на берегу Неаполитанского залива. Тут дивились Везувию и шумной толпе беспечных лаццарони, ряженных в ветошь. Прохлаждались русские баре на лазоревых берегах и опять дивились: что за страна! Все поет! И небо, и море, и мирты, и апельсины, и каждый бродяга! Не страна, а капелла, не народ, а оперная труппа!
Не то, конечно, Россия. Нет в ней ни Везувия, ни апельсинов, ни лаццарони. Дворянин скучает на службе или разоряется в имении, – кому тут петь? Разве что ямщику, коли получит от господ на водку. Куда же ехать за музыкой? Конечно, в Италию.
В апреле 1830 года в Италию выехал русский путешественник из Новоспасского. В боковом кармане его дорожного сюртука лежал заграничный паспорт. В паспорте было прописано «По указу его величества государя императора Николая Павловича, самодержца всероссийского и прочая и прочая, объявляется через сие всем и каждому, кому о том ведать надлежит, что показатель сего, отставной Михаил Иванов сын Глинка отправляется…»
При отъезжающем был, как полагается, и человек для услуг, и путь держал он по давнему маршруту: на Брест, Дрезден, Лейпциг и далее.
Мелькали перед путешественником станция за станцией. Спутник Михаила Глинки, обычно хмурый и неразговорчивый, теперь не мог наговориться.
– Помните, Михаил Иванович, я еще в Петербурге говорил: если бы податься в Италию! А теперь и вы с этим мечтанием согласились и меня облагодетельствовали. Натурально, без Италии нет ходу артисту.
Глинка не отвечал. По слабости здоровья, он ждал только очередной остановки. Там выходил, шатаясь, из экипажа, а в станционном помещении лежал пластом.
Николай Кузьмич Иванов пил чай, угощаясь из дорожных кульков, и, захлебываясь от восторга, мечтал об итальянской опере.
– А хотя бы и оперу взять, – отвечал Глинка. – Кто музыку слагает? Народ. А в опере народу – последнее место.
– Что же вы хотите? – обиделся Николай Кузьмич. – Мне, с моим голосом, да какого-нибудь лапотника петь? Зачем же мне тогда в страну бельканто, в Италию, ехать?
