Прислонив велосипеды к соснам, поднялись на мокрое скользкое крыльцо. Стали целоваться, даже не успев войти внутрь, под теплым дождем. Она двигала языком — свежее, вкусное дыхание! Просунула большую мягкую ногу между моих колен... Отпрянули. С веселым изумлением смотрели друг на друга... Мокрые сосны с каплями на иглах, чистый, холодный воздух. Лучше этой минуты не будет ничего!
Потом она спустилась с крыльца, закинула свою ногу на велосипед, который под ней сразу показался игрушечным. Вздохнула.
— Я бы осталась, но завтра рано на работу!
Поехала через сверкающий дождь. Вскинула на повороте кулак. Исчезла. А я все не мог унять дыхание. Как все быстро у нас! Куда же дальше пойдет?
Вечером солнце вломилось в дверь, и она появилась — весело, горячо дыша, сияя глазищами. Облокотила велосипед о сундук.
— Ч-черт! — весело проговорила. Сорвала переднее грязное крыло, кинула за сундук. — Все время отваливается!
Жарили-румянили нарезанный кабачок. Потом рванули на озеро.
— Ты забыла свое крыло! — вспомнил я.
— А! — весело махнула рукой.
— А где домашние твои? — радостно озираясь, входила в городскую квартиру.
— ...кто где. Ладно! Гляди, — перевел разговор. Вытащил из кладовки свои книги, разложил на столе. — Вот этими ручонками написал!
— Да-а?! — Она впечатлилась.
— А разве ты меня не за это полюбила?
— Не-а! — бодро ответила она.
— Надписать? — Я раскрыл самую красивую книгу.
Тут она как-то засомневалась:
— ...Но только так, чтобы я всем показывать могла.
— Жених? — предположил я.
Она неопределенно пошевелила длинными пальцами.
— Тогда так: «Варя! Ты лучшее из всего, что я видел!» Можно?
— Пиши! — подумав, склонила свой царственный профиль.
— А можно я добавлю: «...видел и трогал»?
— Э-э нет! — звонко захохотала. — Тогда уж точно никому будет не показать!
— Ну ладно. Оставим «видел»...
Потом мы пили с ней чай, и она, скинув тапку, вытянув ногу под столом, пальцами ноги щипала меня за бок. Была этим очень довольна.
Потом шли по Невскому. Давно уже не дышалось так сладко! А было ли вообще такое когда?
Тормознули у метро.
— Ну? До завтра? — сказал я.
Такое редкое природное явление, как эрекция, надо ценить!
По больничному коридору идут люди, сразу и не скажешь, что больные.
— Ну как она? — спросил медсестру.
— Ваша жена хуже всех! — ответила та.
Как же так? А была — лучше!
— Ну что уж такого?! — бодро сказал я сестре и вошел в палату.
Нонна, одна в палате (все ушли на обед), сидела на кровати, всклокоченная. Подняв голову, даже воинственно глянула на меня. Подбородок ее торчал как-то особенно.
— Где челюсть твоя?
— Украли... эти! — кивнула на дверь.
Я рухнул рядом.
— Слушай! Ведь ты же умный, веселый человек! Кому нужна твоя челюсть?
Резко выдвинул ящик тумбочки, челюсть загрохотала там.
— Держи... погоди, надо кипяточком!
Но она уже резко, со щелчком, словно затвор, вставила ее. Посмотрела надменно. Уже и я — враг!
— Поправляться собираешься? Ты что, здесь навеки?
— Ни в коем случае! — гордо произнесла она.
— Тогда приходи в норму!
— Ве-ча! Они меня бьют! — с отчаянием проговорила она.
«Ну а ты что вытворяешь?!» — хотел сказать. Но вместо этого произнес:
— Ладно. Пошли обедать.
— Они мне не дают!
— Разберемся!
— Возьми меня! Они меня мучают!
— Ну, конечно, возьму! Ладно! Поехали.
— Правда, Веча?! — засияла она.
И тут счастье бывает!
— Ну? Узнаешь нашу хибару?
— Да, Веча! Я счастлива!
Осмотрел нашу убогую террасу... почему-то все опять показалось жалким, хотя недавно совсем казалось лучшим местом на земле! И тут вдруг тонким лучиком пробился свет — и сверкнуло никелированное велосипедное крыло на подоконнике. «Ты забыла свое крыло!»
— Прокачусь! — сказал Нонне и, не успела она возразить, умчался на своем ржавом велосипеде.
Встал. Набрал Варин номер.
— Еду к тебе! — Ее голос наполнил трубку... с кем-то еще там разговаривала, хохотала.
— ...Погоди, — сказал я. — В городе встретимся.
Долгое молчание. Луч, застрявший в березе, погас.
Пришла потухшая и сразу — несуразно огромная, неуклюжая, рыхлая, как сугроб. Села. Куда все делось?! Да ты сам же и «дел»! Сердце сжалось...
— Ты чего? — я пробормотал.
— А! — вяло ответила. — Как-то... нет никого!
— Ты же говорила, что у тебя куча поклонников! — Я держал бодрую линию.
Она отрицательно покачала своей большой головой:
— Ни-ко-го!
Господи! Видеть ее такой!
— Как — никого? А я? — бодро выпятил грудь.
Посмотрела на меня дурашливо-вопросительно, голову склонив и с любопытством распахнув рот.
— Ну! — понес я, не теряя темпа. — Чего челюсть отвесила? Может, скотчем ее примотаем? Давай?
— У меня на работе много скотча, много! — бормотала, довольная.
Теплела быстро. И такую — терять?!
— ...Ну? Все неплохо? — Я провожал ее на метро.
— А чего? Убиваться, что ли?! — лихо проговорила она.
— Я не могу тебе запретить появляться на озере... в любом составе! — кричала она.
— Ну почему же? — куражился я. — Можешь запретить! Буду сидеть в дровяном сарае, среди гнилых дров. Сам постепенно деревенея и гния.
— Все! Давай на пять минут — и хорош! — сказала она, и пошли гудки.
