— А я пока тут накрою.
Зрелище действительно было впечатляющим: словно несся на тебя паровоз — даже искры летели!
— Стоп! — Я поднял руку. Фома тормознул.
— Здорово! — просипел он, не вынимая сигары, щуря от дыма левый глаз. Нос уточкой, на лбу знакомое мне с детства родимое пятно — «бубновый туз», как мы называли его. Однако не помешало карьере. — А я думаю, — он дышал еще учащенно, — как это огородное чучело оказалось на дороге?
— А ты по-прежнему сигары набиваешь навозом?
— А как же! — воскликнул он.
Мы радостно обнялись.
Пошли по дороге, но он все не мог успокоиться, его так и подмывало на бег.
— Только тут и покуришь, — говорил он. — Приехал вот в Гарвард, зашел в любимый свой паб, взял сигару, подзываю официанта: «Огня!», а он вдруг: «Сорри!» Вот так.
Коровы в большом количестве вышли с луга и встали на пути. Одна подняла хвост и, как говорится, «исполнила»: пышная «лепешка» на пышной пыли. И — не двигалась! Видимо, любуясь закатом.
— Идиллия! — воскликнул он и с досадой ткнул ближнюю корову в бок. — Нравится?!
— Честно говоря, да!
Роскошный жаркий июль. Цветной, расписной закат на все небо. Любимые запахи — чуть прибитой дождем пышной пыли, навоза и молока... Куда, спрашивается, спешили мы тогда?
Свернули с дороги. На ней было солнечно, а в низинке — уже темно. Зато запахи!
Огуречные заросли. Я сунул руку туда. Как пахли листья! Светка принесла грязный дуршлаг с огурчиками с земли. Корявенькие, крепкие, с колючими шишечками.
К огурцам вместо самогона Фома неожиданно вынес большую бутылку виски «Джеймсон».
— Извини, старик, другого не пью.
Джентльмен деревенский!
Утро было радостное, мокрое от росы.
— Георгич! — вдруг раздалось под окошком.
Кто это меня так? Я выглянул в сияющий яркой зеленью сад. Жос!
— Ну что? — Из соседнего окна — голос хозяина. Он ведь тоже Георгич. — Чего тебе?!
— Рыба нужна?
— А у тебя она есть?
— Но ведь надо ж учитывать и гомогенный фактор! — как обычно, блеснул эрудицией ранний гость. — Будет.
— Тогда и приходи.
Дребезжание закрываемой рамы.
Не сговариваясь, мы вышли с хозяином в кухню, щурясь от низкого солнца в окне.
— Будет рыба?
— Ну, это навряд ли! — Фома уже вкушал утреннюю сигару, выпустил дым. — Без «гомогенного фактора» — маловероятно... Сами поймаем.
Вышли по росе. Резиновая лодка скрипела боками, спускаемая на веревках с моста, — единственный, к сожалению, способ попасть в заросшее теперь по берегам озеро.
Из лодки посмотрели наверх.
— Лестницу веревочную оставляешь?
— А как мы наверх попадем? Правда, уже воровали.
Украли и в этот раз!
Когда мы, пробившись через грязь и заросли, вернулись в избу, Светка встретила нас каким-то странно-сияющим взором.
— Ясно! Этот... сухопутный рыбак приходил?
— Да! — с вызовом проговорила она.
— Ну и где рыба?
— Это я у вас должна спросить! — произнесла она уже злобно.
Фома поднял бутылку «Джеймсона». Пуста!
Мы вышли на волю.
— Все! Этого больше нельзя терпеть! — сказал он.
И — не вытерпел. Развелись. И он уехал.
Теперь у него — иная жизнь. На трех двухэтажных поездах с пересадками ездит он на работу вдоль прекрасной долины Рейна с замками, глядя не в окошко, а лишь в ноутбук.
— Корова! — вдруг радостно закричал я.
— Ну и что? — Он поднял глаза.
Да так. Вспомнил тот вечер в деревне... Корова исчезла. Да и у нас теперь нечасто встретишь ее.
За десять лет мы виделись с ним лишь раз — на Чукотке. Причем прилетели с разных концов. Деда похоронили. В мерзлой земле. Убигюль «покорно соглашалась» вернуться к Фоме. И он, лютый, ответил: нет!.. Но потом согласился.
— Теперь все наше! — гордо сказал он мне.
— Поздравляю.
— Так и твое!
— Этого я не слышал.
Да! «Червонец» не зря прошел.
Сколько мы с Варей ездили! Даже мое семидесятилетие в Амстердаме отметили! Шли по каналам, и вдруг я вспомнил: «Господи святы! День-то какой... нерадостный. Мать моя! Семьдесят лет!»
— С тобой все забудешь! — Варю попрекнул.
— Так пойдем в ресторан! — проявила заботу. Даже увидела подходящий: — Вот!
Острый ганзейский верх, чугунный крюк под крышей, крохотные окошки.
— Исторический какой-то... не пустят! — заробел я.
— Ничего! Тебе в самый раз! — съязвила Варя.
Постучала подвешенным на тяжелой двери чугунным кольцом. Долго не открывали.
— Ну вот! Я же говорил! — запаниковал я.
Наконец открыл какой-то разбойник. Гардеробщик? Швейцар? Руками мотал в золотых позументах, лопотал что-то, всячески показывая: никак нельзя!
— Я же говорил...
Порастерял силу-то я. Варя свысока глянула на меня (так на две головы выше!):
— Вообще-то он сказал всего лишь, что у них перерыв. Через час откроются. Но как ты хочешь... Он говорит, можно столик заказать.
— Ну? — Я обрадовался. — Так давай!
Вытащил драный свой кошелек, начал купюры разного достоинства вынимать.
— Угомонись! — Варя процедила. — Здесь так не принято.
Что-то сказала ему, тот кивнул. И тяжелая дверь закрылась.
— Час. — Я огляделся. — Куда?
Глупо куда-то заходить, портить аппетит. Болтались. Через час явились. Тут уже постучал я.
