— А чего? Любит, что ли? — Страж подобрел.
— Наизусть знает! Американцам рассказывает про него.
— Тогда пусть стих прочтет! Про кота. Вместо штрафа. — Он мне вдруг подмигнул.
— Про какого кота? — Я растерялся. — У Пушкина вроде нет стихотворения «Про кота?»
— Я знаю про кота! — вдруг просиял Генри. — И днем, и ночью кот ученый… все ходит по цеп-пи кру-ком!
— Точно! — страж отпустил его руку. — Ладно! Идите… Опаздываете! — Он строго глянул на часы.
— Успеем! Спасибо! — поблагодарил его я.
Теперь мне зато было что рассказать — «про кота»! И толпа у памятника, слегка уже застывшая от скучных славословий, нашу с Генри историю одобрила.
…И я думал тогда, что жизнь моя уже не изменится.
Она появлялась у озера на велосипеде — и солнце летело за ней, как шарик на веревочке!
— Ну наконец-то наше солнышко появилось!
И все на берегу, дождавшись ее, начинали переодеваться к купанию.
Красная рябина, синее небо, золотая она…
Вдали на рябой поверхности — три гладких треугольничка, к нам спешили три уточки. Одна уточка и два ейных утенка. Все бросали куски булки, они быстро тонули, и утятки, работая на публику, потешно ныряли — и выныривали неожиданно далеко, срывая овации.
— Тр-р-р! — взлетела посторонняя утка, примазавшаяся к пиршеству и атакованная отчаянной мамашей.
— Вот обжора! Прям как я! — Она перешагнула юбку, спустила ступню с обрывчика.
— Погодите! — вдруг сказал я. Она обернулась. — Облачко пролетит!
— А! — Она весело махнула рукой, шлепнулась в воду, распугав уток.
Поплыла кролем в солнечных брызгах — и тень убегала от нее по воде. Ее рыжая голова виднелась вдали, потом исчезла в сверкающей ряби.
— Здорово ваша девушка плавает! — восхищенно произнес кто-то рядом.
— Спасибо! — сказал я.
Она исчезла в блеске воды на час!.. Столько плавает? А чего, собственно, я волнуюсь? Она не моя! Однако вглядывался до слез — и дождался ее.
Она плыла спокойно почти до самого берега, потом вдруг встала, оказавшись огромной, во всей своей ярко-рыжей красе! И, сверкая каплями, направилась уже ко мне, словно, пока она плавала, все и решилось.
Промокнув себя всю полотенцем, встала в юбку, подняла ее. Мотнув головой, закинула тяжелые волосы за спину:
— Ну? Поехали?
Как-то уже и не было сомнений, что мы вместе! Идет теплый дождь. Лужи превращаются колесами в карусель брызг. Она легко обогнала меня, хохоча. Поставив веснушчатую ногу на асфальт, склоня велосипед, поджидала на повороте.
— Ну? Через лес?!
— Давай!
Лихой спуск, скользкие бревна через коричневый, цвета чая, ручей — и сразу вверх, на лесную дорогу.
Свернули на горбатую тропку между сосен, спешились. Она катила велосипед за руль, сияя, над ней словно кокошник из брызг!
Прислонив велосипеды к соснам, поднялись на мокрое скользкое крыльцо. Стали целоваться, даже не успев войти внутрь, под теплым дождем. Она двигала языком — свежее, вкусное дыхание! Просунула большую мягкую ногу между моих колен… Отпрянули. С веселым изумлением смотрели друг на друга… Мокрые сосны с каплями на иглах, чистый холодный воздух. «Лучше этой минуты не будет ничего».
Потом она спустилась с крыльца, закинула ногу на велосипед, который под ней сразу показался игрушечным. Вздохнула:
— Я бы осталась, но завтра рано на работу!
Поехала через сверкающий дождь. Вскинула на повороте кулак. Исчезла. А я все не мог унять дыхание. Как все быстро у нас! Куда же дальше пойдет?
Вечером солнце вломилось в дверь и она появилась — весело, горячо дыша, сияя глазищами. Облокотила велосипед о сундук.
— Ч-черт! — весело проговорила. Сорвала переднее грязное крыло, кинула за сундук. — Все время отваливается!
Жарили-румянили нарезанный кабачок. Потом поехали в город.
— Ты забыла свое крыло! — вспомнил я.
— А! — весело махнула рукой.
— А где домашние твои? — радостно озираясь, вошла в городскую квартиру.
— Кто где. Ладно! Гляди, — перевел разговор. Вытащил из кладовки свои книги, разложил на столе. — Вот этими ручонками написал!
— Да-а?! — Она впечатлилась.
— А разве ты меня не за это полюбила?
— Не-а! — бодро ответила она.
— Надписать? — Я раскрыл самую красивую книгу.
Тут она как-то засомневалась:
— Но только так, чтобы я всем показывать могла.
— Жених? — предположил я.
Она неопределенно пошевелила длинными пальцами.
— Тогда так: «Варя! Ты лучшее из всего, что я видел!» Можно?
— Пиши! — подумав, склонила свой царственный профиль.
— А можно я добавлю: «…видел и трогал»?
— Э-э, нет! — звонко захохотала. — Тогда уж точно никому будет не показать!
— Ну ладно. Оставим — «видел»…
Потом мы пили с ней чай и она, скинув тапку, вытянув ногу под столом, пальцами ноги щипала меня за бок. Была этим очень довольна.
Потом шли по Невскому. Давно уже — а было ли вообще когда? — не дышалось так сладко!
Тормознули у метро.
— Ну? До завтра? — сказал я.
Такое редкое природное явление, как эрекция, надо ценить!
По больничному коридору идут люди, сразу и не скажешь, что больные.
— Ну как она? — спросил медсестру.
— Ваша жена хуже всех! — ответила та.
Как же так? А была — лучше!
— Ну что уж такого?! — бодро сказал я сестре и вошел в палату.
