Винтер услышала сухой треск, за ним еще один — выстрелы, судя по звуку, изрядно отдаленные. Скоро даже топот копыт по сухой растрескавшейся земле замер, развеялся, словно затихший дождь. Легкий ветерок подул из долины, понемногу разгоняя дым, и местами стали проступать клочки голубого неба.
Вторая шеренга закончила заряжание и вскинула мушкеты. Винтер видела, что Графф и Фолсом смотрят на нее, ожидая приказа. Бобби все так же неподвижно сидел на земле.
— Первая шеренга, заряжай! — сиплым каркающим голосом приказала Винтер. И огляделась по сторонам, остро сожалея, что ничего не в силах различить. Быть может, за этой пеленой дыма затаились искупители, перестраиваясь для новой атаки…
Она ошиблась. К тому времени, когда вся рота перезарядила мушкеты и была готова открыть огонь, густой дым распался в клочья, растаял и вся долина предстала как на ладони. Повсюду, насколько хватало глаз, не виднелось ни одной живой души. Кавалерия искупителей давно ускакала вперед — гигантская конная орда попросту обошла с флангов крохотное каре и поспешила навстречу основным силам ворданаев. Поблизости вся земля была усеяна искалеченными, жалобно ржущими конями, ранеными, трупами людей и животных. На склоне северного холма кое–где виднелись синие пятна — там, где всадники искупителей нагоняли и рубили на бегу ворданайских солдат. Кто–то из беглецов еще слабо шевелился, но большинство было неподвижно.
Винтер смотрела на все это, не в силах оторваться, не в силах поверить собственным глазам. Кто–то подошел и остановился рядом с ней, и она, подняв взгляд, увидела Граффа. Его бородатое лицо исказилось в жутковатом подобии усмешки.
— Ну, похоже, все кончилось. — Он почесал нос сбоку. — И что же нам, черт возьми, теперь делать?
Колониальный полк перестроился из походной колонны в каре со значительно большим мастерством, чем несколько дней назад, хотя, на взгляд Маркуса, все же чересчур медленно. С высоты строй, по всей вероятности, походил на цепочку из четырех ромбов, которые протянулись вдоль дороги, расположившись углами друг к другу, чтобы все стороны каре могли вести огонь, не опасаясь задеть соседей. Каре третьего и четвертого батальонов, находившиеся в хвосте колонны, построились вокруг артиллерии и беззащитного обоза, а кавалеристы Зададим Жару съезжались неподалеку от них.
Сам коротышка–капитан подъехал туда, где рядом с каре первого батальона разместились Маркус, Янус, Фиц и знаменный взвод полка. Капитан осадил коня и четко отдал честь полковнику. Глаза его сияли.
— Разрешите атаковать врага, сэр! — выпалил он, горделиво выпятив грудь колесом. — Я расчищу этот холм в мгновение ока!
Янус учтиво приподнял бровь:
— Вам не кажется, что противник обладает численным преимуществом?
— Один синий мундир стоит дюжины трусливых козолюбов! — отчеканил капитан.
Маркуса при этих словах передернуло, но Янус бровью не повел.
— Несомненно. Однако же, если можно хоть сколько–нибудь полагаться на донесения разведчиков, силы противника превышают наши в соотношении тридцать к одному. Возможно, и больше.
— Но мы же застанем их врасплох!
Полковник сокрушенно покачал головой — словно был бы безмерно счастлив разрешить эту вылазку, но не мог.
— Боюсь, капитан, кавалерии предстоит сыграть в нынешнем сражении слишком важную роль, чтобы я решился рисковать ею в самом начале боя. Держите своих людей под рукой. Вашей части надлежит укрыться внутри каре второго батальона. Вы меня поняли?
— Но… — Зададим Жару перехватил взгляд Януса и, к немалому удивлению Маркуса, притих. — Слушаюсь, сэр. Как скажете.
Он пришпорил коня и поскакал к своим людям, дожидавшимся командира неподалеку от головы колонны.
Маркус наклонился к полковнику.
— Сэр, — сказал он, — я должен извиниться за капитана Стоукса. Он хороший кавалерист, просто немного горяч.
— Горячность тоже имеет свои плюсы, капитан, — пожал плечами Янус. — Всякому человеку найдется своя роль — независимо от его таланта и темперамента. Капитан Стоукс еще дождется своего выхода на сцену.
С этими словами он бросил взгляд на вершину холма.
— Не понимаю, отчего они мешкают. Еще немного — и мне придется приказать артиллеристам немного их поторопить.
Вершина холма потемнела от множества всадников, клубившихся вокруг десятка пастырей в черном, которые выбрали именно эту минуту, чтобы затянуть свой высокий сладкозвучный напев. Каждый пастырь издавал ноты, чуть заметно отличавшиеся от остальных, и оттого переливчатый непрерывный звук, доносившийся с холма, обладал жутковатой, нечеловеческой красотой. Маркус обнаружил, что бессознательно стискивает зубы, однако, глянув на Януса, увидел, что полковник сидит в седле, закрыв глаза, и отрешенно внимает безупречной мелодии. Глаза его открылись, лишь когда в ответ прозвучал воинственный рев, исходивший, казалось, из многих тысяч глоток.
— Хандарайские священники всегда так поют перед битвой? — спросил Янус.
Маркус пожал плечами.
— Не думаю, сэр. Насколько мне известно, так поступают только искупители.
— Хм, вот как? — Лицо полковника стало задумчивым. — Жаль.
