Тысяча лун полностью

– Эту девчонку хотел бедняга Джас Джонски, – сказал Паркман Уинклу Кингу. – Просто не верится. И за все его труды она его убила. Ну и ну. Говорил же я тебе?

– Да, ты и в самом деле упоминал об этом, – сказал Уинкл Кинг и засмеялся над собственной остротой. Да, он фыркнул. Он любил фыркать, совсем как законник Бриско, но эффект получался иной.

– Она не помнит, чего с ней было в моей старой конюшне, не-а, не помнит, – сказал шериф Паркман.

– А чего там случилось? – вопросил Уинкл Кинг с неподдельным интересом.

– Ты ведь не помнишь, верно? – еще раз уточнил Паркман у меня. – Я не имею в виду тот случай, который ты только что упомянула, – я буду весьма признателен, если ты об этом никому ничего не скажешь.

И он засмеялся. Уинкл Кинг ничего не понял, а я промолчала. Я бы не осудила Фрэнка Паркмана только за то, что он предпочитает мужчин. Тому свидетелями – Томас и Джон Коул.

Тут Фрэнк Паркман склонился поближе ко мне и жестом показал Уинклу Кингу, чтобы тот тоже подался вперед. Словно нас слушал весь мир и Паркман хотел показаться дружелюбным.

– Ты помнишь тот вечер, когда я держал тебя за плечи, а Джас Джонски, ну, забавлялся с тобой? И мы смеялись, и веселились вовсю, и пили, и ты тоже пила, еще как, дорогуша. И еще ты говорила: «Ох, Джас, не надо, не надо, оставь», а мы все знаем, что это значит.

Фрэнк Паркман разразился таким яростным смехом, что Уинкл Кинг от испуга подпрыгнул на табуретке. Уинкл Кинг не засмеялся. Наоборот, он сильно побледнел, и мне показалось, что его сейчас стошнит, добавив ему же работы с ведром и шваброй.

Ну что ж, теперь я наконец обрела ответ на свою загадку. Вот она – из первых рук. Мне не было стыдно. Я загорелась ощущением правоты, будто сложное уравнение вдруг сошлось. Я подумала: клянусь небом, пусть они меня повесят, но я пойду на виселицу, зная, что я ни в чем не виновата. Они повесят свободную душу. Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными. Жизнь, свобода. Я не думала, что апелляция, которую обещал подать законник Бриско, окажется успешной. Этому не бывать, пока на судейском месте сидит Аврелий Литтлфэр. Он сжег дом законника Бриско и не дрогнет повесить его помощницу-индеанку. Кто докажет, что я не убивала Джаса Джонски? Никто и ничто, кроме этого мальчишки, что сидит сейчас рядом и смеется. Может, я и впрямь убила Джаса Джонски. Если бы Фрэнк Паркман рассказал мне раньше то, что рассказал сейчас – таким насмешливым тоном или пускай даже без тени насмешки, – я знала, что говорит мне мой собственный опыт в мире, и сочла бы смерть Джаса Джонски от моей руки лишь восстановлением справедливости. В этом я была солидарна с мнением саксов в изложении законника Бриско. Карается смертью. Но я не знала и так долго блуждала в тумане по сухой и темной земле своих мыслей, что долго принимала туман за солнечный свет. Теперь туман рассеялся, и за ним открылся настоящий, бескрайний вид, подобный красотам Теннесси во дни, когда весна встряхивает волосами, вздымает руки и потягивается. В словах Фрэнка Паркмана звучал бич ужаса, но в то же время казалось, что он откладывает этот бич в сторону. Я подумала: будь я огромной львицей, или медведицей, или хоть волчицей – так он меня назвал, и как раз так звали мою мать, – я бы придавила этих хохочущих мальчишек лапами к земле и откусила бы им головы. Даже теперь я думала, что, может быть, если собрать все силы… не для побега, но для того, чтобы вырвать этих двоих из мира…

– Да-да, тебя повесят, даже не сомневайся, – сказал Фрэнк Паркман, выбивая из трубки на пол черный комок горелого табака, потому что все это время курил. – Тебя видели в городе той ночью, двое мальчишек тебя видели, дорогуша, и потому тебя повесят… даже несмотря на то…

Он взял паузу, как великий трагический актер, которым, несомненно, мог бы стать:

– …Несмотря на то, что мы знаем: это вовсе не ты убила Джаса Джонски.

Тут два удивленных лица уставились на него – мое и Уинкла Кинга.

– Мы знаем? – переспросил Уинкл Кинг. – Ты чего такое говоришь?