— Так ты навещала тетю Диди, — прервал я, — потому что болела. Не просто погостить, как говорила мне?
Поппи кивнула, и я увидел чувство вины в ее взгляде.
— Я знаю тебя, Рун. И видела, как ты ускользал от меня. Твое мироощущение всегда было мрачным. В твоей сущности есть темнота. Но со мной ты не был таким. Я могла только представить, что моя болезнь сделает с тобой.
Поппи осторожно опустила голову мне на грудь.
— Не прошло много времени, прежде чем я узнала свой диагноз: прогрессирующая лимфома Ходжкина. Это покачнуло мою семью. Сначала меня. А как по-другому? — Я прижал ее ближе, но Поппи отстранилась. — Рун, я знаю, что никогда не смотрела на мир, как остальные. Я всегда проживала каждый день по полной. Знаю, что всегда принимала аспекты мира, которые не принимали другие люди. Думаю, в какой-то степени, это из-за того, что я понимала, у меня не будет времени изучать его, как у остальных. Думаю, где-то глубоко внутри, моя душа знала. Потому что когда доктор сказал, что у меня осталось всего пару лет, даже с лечением и медикаментами, я отнеслась к этому спокойно.
Глаза Поппи начали блестеть непролитыми слезами. Мои тоже.
— Мы остались в Атланте и жили у тети Диди. Ида и Саванна пошли в новую школу. Папа ездил на работу. Я была на домашнем обучении, либо обучалась в больнице. Мои мама и папа уповали на чудо, но я понимала — этого не случится. Я спокойно относилась к этому. Держала подбородок высоко вверх. Химиотерапия была тяжелой. Потерять волосы было трудно. — Поппи моргнула, очищая свое видение, затем доверилась мне: — Но отказаться от тебя почти убило меня. Это был мой выбор. Вина была на мне. Я просто хотела спасти тебя, Рун. Чтобы ты не видел меня в таком состоянии. Я видела, что происходит с моими родителями и сестрами. Но ты... я могла спасти тебя. Я могла дать тебе то, чего не было у моей семьи — жизнь. Свободу. Шанс идти по жизни без боли.
— Это не сработало, — умудрился сказать я.
Поппи опустила взгляд.
— Сейчас я понимаю. Но поверь мне, Рун, я думала о тебе каждый день. Я представляла тебя, молилась за тебя. Надеясь, что темнота, которая прорастала в тебе, поблекнет с моим отсутствием.
Поппи расположила свой подбородок на моей груди.
— Расскажи мне, Рун. Расскажи, что произошло с тобой.
Я сжал челюсти, не желая позволять себе чувствовать тогдашние эмоции. Но я никогда не мог отказать своей девочке. Это было невозможно.
— Я был зол, — сказал я, убирая волосы с ее красивенького личика. — Никто не говорил мне, где ты. Почему ты отказалась от меня. Родители не отставали от меня. Отец бесил меня двадцать четыре часа семь дней в неделю. Я винил его во всем, и сейчас виню.
Поппи открыла рот, заговорить, но я покачал головой.
— Нет, — выдохнул я. — Не надо.
Поппи закрыла рот. Я прикрыл глаза и сфокусировался на продолжении:
— Я ходил в школу, не прошло много времени, прежде чем я спутался с подростками такими же злыми на мир, как и я. Я начал ходить на вечеринки. Пить, курить — делать противоположное тому, что говорил мне отец.
— Рун, — единственное, что смогла сказать Поппи печально.
— Вот какой была моя жизнь. Я выбросил фотоаппарат. Затем собрал все, что напоминало мне о тебе. — Из меня вырвался смешок. — Я жалел, что не мог вырвать свое сердце и собрать его тоже. Потому что эта штуковина не позволяла мне забыть тебя, неважно как я пытался. И затем мы вернулись. Сюда. И я увидел тебя в школьном коридоре и весь гнев, который все еще протекал по моим венам, превратился в приливную волну.
Я перекатился на бок, открыл глаза и провел рукой по лицу Поппи.
— Потому что ты была такой красивой. Любое мое представление о том, как ты будешь выглядеть в семнадцать, было развеяно. В минуту, когда увидел эти каштановые волосы, большие зеленые глаза, вперившиеся в мои, я осознал, что любое мое за последние два года усилие оттолкнуть тебя, было разрушено. Одним взглядом. Стерто в порошок.
Я сглотнул.
— Затем, когда ты рассказала мне... — я затих, и Поппи покачала головой.
— Нет, — сказала она. — Достаточно на сейчас. Ты сказал достаточно.
— А ты? — спросил я. — Почему ты вернулась?
— Потому что я закончила, — сказала Поппи с тяжелым вздохом. — Ничего не помогало. От каждого нового лечения не было разницы. Онколог сказал нам прямо: ничего не сработает. Этого хватило мне, чтобы принять решение. Я хотела вернуться домой. Прожить оставшиеся дни у себя дома на паллиативном лечении с теми, кого люблю больше всего.
Поппи прижалась ближе, целуя мою щеку, голову и наконец, мой рот.
— И теперь у меня есть ты. Как я теперь знаю и должно было быть. Именно здесь мы должны быть в этот конкретный момент времени — дома.
Слеза скатилась по моей щеке. Поппи быстро убрала ее своим большим пальцем. Она наклонилась надо мной и сказала:
— Вернувшись домой, я поняла, что смерть и болезнь не так уж трудно выдержать. В конце концов, боль для нас заканчивается, и мы уходим в лучшее место. Но для тех, кто остался позади, боль становится только хуже.
Поппи взяла мою руку и прижала к своей груди.
