У подножия лестницы носильщики возле паланкинов втирают масло в свои икры и лодыжки, готовясь к возвращению в город с тяжелой ношей.
«Скажи ей! – приказывает себе Якоб. – Иначе всю жизнь будешь жалеть о своей трусости».
Он решает, что лучше всю жизнь жалеть о трусости. «Нет, нельзя так».
– Я должен кое-что вам сказать. В тот день, двенадцать лет назад, когда вас похитили люди Эномото, я был на Дозорной башне и видел вас… – Якоб не смеет поднять на нее глаза. – Видел, как вы уговаривали стражников пропустить вас. Меня только что предал Ворстенбос, и я, как обиженный на весь свет ребенок, ничего не сделал. Я мог спуститься к вам, спорить, поднять шум, вызвать доброжелательного переводчика или Маринуса… А я не двинулся с места. Богу известно, я не мог предвидеть последствий… И что так долго не увижу вас снова… Я почти сразу опомнился, но… – В горле словно рыбья кость застряла. – Когда я прибежал к воротам, чтобы… чтобы помочь, было уже поздно.
Орито внимательно слушает, осторожно ступая, но Якоб не видит ее глаз.
– Год спустя я постарался искупить свою вину. Огава-сама дал мне на хранение свиток, а сам он получил его от беглеца из монастыря. Вашего монастыря, монастыря Эномото. Через несколько дней пришло известие о гибели Огавы-сама. Месяц за месяцем я понемногу учил японский, пока не смог разобрать, что написано в свитке. День, когда я понял, на что обрекло вас мое бездействие, стал худшим днем моей жизни. Но мое отчаяние не могло вам помочь. Ничто не могло вам помочь. Во время инцидента с «Фебом» я заслужил доверие градоправителя Сироямы, а он заслужил мое, и я рискнул показать ему свиток. О его смерти и смерти Эномото ходило столько слухов, что и не разберешься, но вскоре после этого я узнал, что монастырь на горе Сирануи разогнали, а княжество Кёга присоединили к провинции Хидзэн. Я рассказываю вам об этом, потому что… Потому что не рассказать было бы ложью через умолчание, а лгать вам я не могу.
По сторонам дороги цветут ирисы. Якоб краснеет, он совершенно раздавлен.
Орито отвечает, подумав:
– Когда боль сильна и решения нужно принимать немедленно, нам кажется, что мы хирурги. Но когда проходит время, целое видится яснее, и сейчас я думаю, что мы – хирургические инструменты. Мир воспользовался нами, чтобы избавиться от ордена горы Сирануи. Если бы в тот день вы укрыли меня на Дэдзиме, я не испытала бы многих мучений, но Яёи еще и сейчас была бы пленницей. Догматы по-прежнему соблюдались бы. Как могу я вас прощать, когда вы ничего плохого не сделали?
Они уже на берегу. Грохот реки оглушает.
Лоточник продает амулеты и жареную рыбу. Скорбящие превращаются в обычных людей.
Кто-то разговаривает, кто-то шутит, кто-то наблюдает за акушеркой и управляющим Дэдзимы.
– Тяжело, должно быть, – говорит Орито, – что вы не знаете, когда снова увидите Европу.
– Чтобы смягчить эту боль, я стараюсь думать о Дэдзиме как о доме. Здесь мой сын.
Якоб представляет себе, как обнимает эту женщину, которую ему никогда нельзя будет обнять…
…И как целует ее, всего один раз, в это местечко между бровей.
– Отец? – хмурится Юан. – Тебе нездоровится?
«Как быстро ты вырос, – думает отец. – Почему меня не предупредили?»
Орито говорит по-голландски:
– Итак, управляющий де Зут, наш путь вместе окончен.
…И когда Якоб смотрит опять, утренняя звезда уже не видна. Дэдзима уменьшается с каждой минутой. Якоб машет рукой фигурке на Дозорной башне, и фигурка машет в ответ. Начинается отлив, но ветер противный, и потому из залива «Прорицательницу» тащат восемнадцать японских лодок, по восемь весел каждая. Гребцы поют ритмичную песню; их грубоватый хор сливается с плеском волн и скрипом корабельных снастей. «Хватило бы и четырнадцати лодок, – думает Якоб, – но управляющий Ост торговался как бешеный по поводу ремонта в пакгаузе Рус, так что, наверное, правильно было уступить хотя бы по этому пункту». Якоб растирает мелкие капельки дождя на усталом лице. В окне Морской комнаты в его старом доме все еще горит лампа. Он вспоминает, как в скудные годы пришлось распродать библиотеку Маринуса, книгу за книгой, чтобы покупать ламповое масло.
– Доброе утро, управляющий де Зут! – Перед ним возникает молодой мичман.
– Доброе утро, только я теперь просто обычный господин де Зут. А вас зовут?..
– Бурхаав, минеер! Я буду вам служить во время плавания.
– Бурхаав… Хорошее флотское имя. – Якоб протягивает руку.
Мичман отвечает твердым пожатием:
– Весьма польщен, минеер.
Якоб оборачивается назад. Наблюдатель на Дозорной башне стал маленьким, как шахматная фигура.
– Простите мое любопытство, минеер, – начинает Бурхаав, – лейтенанты за ужином рассказывали, как вы встали один против британского фрегата, вот в этом заливе.
– Все это случилось еще до вашего рождения. И я был не один.
– Вы имеете в виду, минеер, Провидение помогло вам защитить наш флаг?
Якоб чует ревнителя веры.
