Смех Само наполнил кузницу. Он смеялся так, будто домовой озорно щекотал его под мышками. Один за другим подключились к его смеху Юло Митрон и Ян Древак. Только кузнец застыл у наковальни, стиснув зубы и кулаки. Пал Шоколик стоял как на иголках. Он вытащил часы, взглянул на них, снова сунул в карман и засеменил к выходу. Остановившись на пороге, он обернулся, погрозил кулаком трем гоготавшим и хлопнул за собой дверью. Мужчины кинулись к окну, не переставая смеяться. Перемигиваясь, они глядели, как у Пала заплетаются ноги, как он спотыкается и то и дело оглядывается. Но стоило Шоколику скрыться из виду — замер и смех. Все смолкли и поглядели на кузнеца, грустно стоявшего у наковальни.
— Не тревожься, — отозвался Юло Митрон, — подковы он купит! В Нижних землях[94] продаст их втридорога…
— А ну как он и вправду донесет на нас? — спросил кузнец.
— До утра проспится, и все выветрится, — отозвался Само.
— А если нет? — упорствовал кузнец. — Что тогда?
— Зарежем его! — тихо обронил Древак.
Мужики повернулись к нему. Никто не поддакнул, но и не возразил.
Стая детишек слетелась на Дудачов двор.
В теплых бурочках месят они снег, точно капусту в огромной бочке. Хватают его руками, лепят снежки и пронзительно верещат. Старый Дудач, выглянув в окно, улыбнулся и окликнул внучат. Тут же ввалилось в дом пятеро маленьких снеговиков.
Бабка Пиля Дудачова, сходя с чердака, вскрикнула, затрясла руками — чуть не выронила на лестнице миску с мукой.
— Ну и паршивцы, недотепы, погибели на вас нет! — ругмя ругалась Пилька. — Бурки-то отряхните от снегу, воды в доме не оберешься!
Она спустилась к баловливым внучатам и давай их отпихивать: не дай бог ввалятся такие заснеженные в кухню.
— Гляньте-ка, что вы тут набедокурили! — сердилась она. — Ворошитесь вот, замазули экие! Кулаками измолочу вас…
Старый Дудач, отворив кухонную дверь, стоял и спокойно улыбался.
— Да уж пусти их! — вступился он за детей.
— Убирать ты будешь?
— Малость чистого снега, велика беда!
— Баб, я есть хочу! — отозвался Петер.
— И я тоже! — воскликнула Эма. Тут же и остальные подали голос.
— Ну заходите, заходите, — зазывал их дед в кухню, отряхивая от снега. Младшенького он взял на руки и прижал холодное его личико к своему.
— Подсаживайтесь к печи! — распорядилась бабушка Пиля. — И ни шагу, пока не обсохнете!
Старый Дудач рассадил внучат у печи, помог им снять пальтишки, а Пиля тем временем выложила на стол хлеб, отрезала пять ломтей и намазала их маслом.
Мария Пихандова, жена Само и дочь Дудачей, отворила двери в кухню и остановилась на пороге, еле переводя дух. Поглядела на своих детей, уплетавших за обе щеки хлеб, и улыбнулась.
Вошла, поздоровалась.
— Не поспела за ними, — говорила отпыхиваясь, — убежали от меня.
— Вот и хорошо, что пришли! — сказал отец.
— Они только что поели, ни к чему им…
— Не болтай! — одернула ее мать. — Гвозди и то смолотили бы! Намажь и себе хлеба!
— Говорю же, мы только что ели, — повторила Мария и скинула с головы белую шаль, закрывавшую ее фигуру до пояса. Она сложила шаль возле себя, расстегнула тулупчик и положила руки на свой тяжелый живот. Отец и мать внимательно следили за ней. Мария оглаживала живот, словно ласкала и согревала в себе человечка.
— Холодно, — сказала она как бы в оправдание, заметив, что родители наблюдают за ней. — До костей пробирает!
— Что у вас нового? — спросила мать.
— Поделили имущество.
— Как?
— На три части. Старая поле не захотела. Дом себе оставила.
— Так я и знала! — вырвалось у Пильки. — Ох и дуреха ты… тебя нешто там не было?!
— А что я могла? — застыдилась дочь. — И так ладно!
— Надо было пополам все делить. Одну половину вам, ведь вы за старым до последнего часа ходили и старую тоже обихаживаете… А вторую половину поделить между Валентом и Кристиной…
— И так ладно! — поддержал отец дочь. — Передряг меньше будет.
— И это ты говоришь? — завизжала Пилька на мужа.
— Хватит им и того, что есть! Еще и от нас кой-чего получат, когда наш час пробьет…
— Дак у нас тоже три дочери…
— Вот видишь, сама-то хочешь по справедливости, а другому не позволяешь, — засмеялся Дудач.
— Старый долдон! Тут небось разница! Дочери-то наши замуж повыходили… Мы и сами себя до смертного часа обиходим…
— Кто может знать, какой конец грядет!..
И верно, пререкались бы они до морковкина заговенья, кабы Мария не встала и не подошла к матери. Взяла ее за руку, поцеловала в щёку, улыбнулась.
— Я довольна, мама, — сказала она тихо. — Я уже примирилась… Все на свете захватить — никому не под силу.
Мать обомлела и на миг потеряла дар речи. Словно и она вдруг покорилась. Но вскоре отозвалась, хотя слова звучали уже поспокойней:
— Ни о чем другом, кроме как о твоих детях, не думаю. Глянь-ка, сколько их у тебя! Пятеро у печи, шестого под сердцем носишь… А что дальше будет?!
— Справимся, мама, слава богу, у нас крепкие руки…
— Да будет ли что взять в эти руки?!
Старый Дудач налил в кружку молока и подал дочери.
— Выпей, Марка! Покамест у меня еще найдется что подать в эти руки!
Дочь приняла кружку, улыбнулась отцу, поблагодарила.
