— Погодите, чего расшумелись! — усмирял Пиханда товарищей. — Сидите спокойно, мы же едем! Пока из Пешта докатится оно сюда, мы уж на месте будем. А если вдруг и угодим в самую заваруху — что поделаешь! Потопаем пешочком. На железнодорожников злиться нечего, они правы, добиваются того, что им положено. Да и нам такое ой как нужно. Небось, когда Петер Жуфанко столковывается о поденной плате, он тоже не клюет на первое предложение. Что плохого в том, ежели хочется большего? Я вкалывал на чугунке, это вам не мед пить! Тут почитай у каждого железнодорожника клочок земли за домом, а в Пеште изволь жить только на то, что заработаешь. В городе по-иному вертеться приходится. Здесь ежели и нет ничего, так хоть доброй воды изопьешь или травой запасешься. Коры древесной наваришь, и то на худой конец перебьешься. Да что толковать, вы же были в Пеште и Прешпорке, сами небось знаете!
— Зато сколько там баб красивых, — вздохнул Матей Шванда. — Право слово, я бы и год и два сидел впроголодь, и только бы глядел во все глаза. Черт с ним, с голодом! А вы не слушайте, мелюзга! — замахнулся он на пареньков, посмеивавшихся тихонько в углу.
Поезд вскарабкался на Штрбу, и мужчинам становилось все веселей. Достав бутылочки с палинкой, принялись угощаться. Они удалялись от забот, оставленных дома, а о тех, которые их поджидали, пока что не ведали. В Попраде они уже оживленно пели и обмирали от восторга, любуясь заснеженными Татрами со стороны Спиша, откуда им редко выпадало их видеть. В Иглове многих уже долил сон, а в Кошицах пришлось высаживаться. На станции, потерявшись в толпе пассажиров, они сразу осиротели. Поезда приходили, но не отходили.
Железнодорожники метались взад-вперед, о чем-то заговорщицки перешептывались и ни на один вопрос не отвечали. За спиной пассажиров творилось что-то неведомое. Люди встревожились, раскричались. Наши каменщики пытались расспросить кой-кого о работе, да все безуспешно.
— Придется топать дальше! — решил Жуфанко. — До Дебрецена, а то и до самого Семиградья.
Наконец дело пошло на лад.
Они сели в первый же поезд. Недолго оглядывали окрестности, потом взрослые задремали, и лишь четверо юнцов продолжали беседовать, пока не стемнело. В Мишковец прибыли поздно ночью. Артельщики опять расспрашивали о работе, и опять все впустую. Да и с поездами не лучше! Взбудораженные железнодорожники досадливо отмахивались от них. Наконец выяснилось: придется ночевать на станции. Они составили четыре лавки, завернулись в кожухи и попытались вздремнуть. После полуночи их разбудили четыре молоденькие проститутки, глядевшие, правда, вполне невинными девушками.
— Не найдется ли у вас чего поесть? — спросили они.
Каменщики усадили их, накормили.
— Я Марча, — представилась самая из них бойкая, — это Зуза, а вот Маргита и Гелена. Выбирайте!
Мужики умолкли, пареньки покраснели.
— Не бойтесь, мы здоровые! — засмеялась Гелена.
Никто не двинулся, слова не проронил. Лишь у Матея Шванды приметно задергалась голова.
— Ты мне цо вкусу. — Маргита села на колени к Само, запустила пальцы ему в волосы. — Можно и задарма, хоть согреемся…
— Нет! — сказал Само и встал.
Девушки засмеялись, тоже встали. Отбежав на несколько шагов, осыпали мужчин бранью.
— Засранцы вонючие!
— Говноеды, тухлые яйца!
— Хвосты свои поотрежьте!
Матей Шванда взревел и кинулся вдогонку. Девицы громко взвизгнули и разбежались. Матей вскоре остановился и, понурившись, повернул назад.
Утром они отправились в Ягер. И там опять наждались до одури, опять понапрасну искали работу. Поезда ходили все реже, все с большими перебоями. Была ночь, когда они добрались до Дебрецена, а в Варадин-Великий дотащились лишь на другой день к обеду. К счастью, повстречали несколько местных словаков, присоветовавших им податься в недалекое местечко Элешд. Там-де начали строить большие склады. Послушавшись совета, они остались в Бихарской жупе[97]. Пешком и на телегах, усталые и сонные, доплелись они до Элешда и остановились там в первой же ночлежке. Утром двадцать четвертого апреля Элешд стал полниться тысячами местных бедных крестьян и сельскохозяйственных рабочих. Каменщики слонялись среди них и только впустую спрашивали о работе — никто и говорить об этом не хотел. Все, крича и разглагольствуя, ждали открытия митинга.
— Провалиться мне на этом месте, если мы найдем здесь хоть какую работу! — сокрушенно сказал мастер Жуфанко.
