— Нет, я один! — страдальчески перекосился Мацига и судорожно скрюченными в кулаки руками ударил по столу. — У меня заклинило багор, и дерево упало не туда, куда ему было положено!
— Я тоже там был! — сказал Дерко.
— И я!
— Будто я не был!
— Корчмарь, неси палинку! — закричал Мацига.
Пили по полуночи, почти не разговаривая. А уж под конец печально запели. Выйдя из корчмы, обнялись друг с другом за плечи и двинулись. Ночь была светлая, месячная, вода блестела. Переходить мостки стали по одному. Мацига остановился посередине.
— Я виноват, один я! — заскулил он опять.
— Сигай в воду, болван! — крикнул Дерко. — Стал поперек дороги! Проходи или прыгай! Грехи искупи!
Тело Мациги шмякнулось в воду.
— Дева Мария, он и вправду! — завыл Дерко. — Ребята, за ним. — Дерко прыгнул в глубину под мостки, а вынырнув, отчаянно закричал: — Фонарь быстрей!
Кто-то кинулся к ближайшему дому — воротился с зажженным фонарем. Мужики сновали по обоим берегам ниже мостков, рыскали в полутьме, но Мацига и впрямь — в воду канул. Мужики бродили по реке, шарили руками в омуте, но Мацигу так и не нашли.
— На мели поглядите! — подсказал кто-то.
Они продрались к мели, Мацига лежал там ничком. Повернув его, посветили. Глаза выпучены, рот разинут.
— Вот ненормальный! — сказал Дерко. — Решил принять на себя все грехи мирские.
После Зузкиной смерти Эма сделалась какой-то потерянной. Она боялась оставаться одна в горнице, боялась ходить в лес, а смеркалось — убегала со двора в дом. И дома сидела тихо, разговаривала мало. Само с Марией заметили перемену в дочери и по возможности приглядывали за ней. Случалось, молоко пьет — кружку опрокинет, дровишки станет в печь подкидывать — обожжется. А двери хлопнут — вздрагивает.
— Что ты такая пугливая, Эмочка? — спросила ее Мария.
— Боюсь, мама!
— Чего ты боишься?
— Не знаю, но боюсь!
— Пока мы тут с отцом, ничего не бойся! — Мария привлекла дочку к себе.
Эма навзрыд расплакалась.
Со словами: «Бедность не стыд, а большое бесстыдство!» — вошел в мукомольню пастух Павол Швода, ровесник Само Пиханды. А в дверях добавил: «Мои мозоли, твоя мельница!» Само, обернувшись, улыбнулся и сказал:
— Опять надо мной и над собой потешаешься?
— Что ж, Самко, давай поменяемся! — рассмеялся пастух. — Я заделаюсь мельником, ты — пастухом. Идет?
— А ты согласишься?
Пастух почесал за ухом.
— Небось знаешь, что нет! Я бы тут, чего доброго, спятил, да и по коровушкам всякий день тосковал. — Пастух уселся на гору мешков. — А зачем я пришел, соображаешь?
— Обобрать меня пришел, — погрозил пастуху Само.
— Точно, обобрать, — согласился Швода. — Цельный год коров твоих пас, теперь давай положенное!
