— Ах, братец, что ты знаешь! — расплылась вдруг Стазка в улыбке. — Бывает, сидит и слова из себя не выдавит. И до чего же хорошо, потому как тогда и не надо ничего говорить… А иной раз и скажет, да как складно!
— Этот твой Гребен-то? — диву давался Брадобреи.
— Ты сказал «мой»?
— Я имел в виду: твой дуралей!
— Правда, мой, но вовсе не дуралей! Да, бывает, сидит и молчит, а как запоет…
— Никогда его не слыхал!
— Как же он поет! — вздохнула Стазка. — Душу бы я тогда за него отдала. Люб он мне! Слышишь, люб!
Феро Дрона зажал ладонями уши и — наутек из кухни. На дворе остановился, а опомнившись, подошел к Само Пиханде и Юраю Гребену, терпеливо сидевшим на дворе.
— Спой что-нибудь! — толкнул Брадобрей Рыбу.
— Хм! — улыбнулся Рыба, поглядев весело на Брадобрея, но продолжал молчать.
У Брадобрея сжимались кулаки, но он засунул их в карманьь
— Подвиньтесь! — попросил он и сел рядом.
Стазка Дропова не торопясь развертывала узелок, а мужчины, обступившие ее, нетерпеливо вытягивали шеи, пялили глаза и оттесняли друг друга локтями. Из платка предстала взору зеленая коробка. Каменщики трепетно затаили дыхание, лишь на одного Бенедикта Вилиша ни с того ни с сего напала икота. Мельхиор Вицен невольно прыснул, но, когда Стазка открыла зеленую, продолговатую, величиной с кирпич коробку, и он притих. На мягком бархате покоилась новехонькая трубка.
— Вот черт, дай-ка из нее покурить! — вскричал Самоубивец и сладостно поцокал языком. — Хоть разок потяну, один разок…
— Я те дам, я те дам покурить! — подтолкнул его Матей Шванда-Левша. — До этой трубки ты и не дотронешься!
— Разве я многого требую?
— Ах ты, толоконный лоб, морда ты неумытая, лапа замусоленная, колено скрипучее! — сердился Левша, — Да на эту трубку даже глядеть ты не достоин!
— А может, в ней дырки нету? — вскричал Самоубивец. — Не мешало бы ее и испробовать.
Мужчины притихли, перестали смеяться, и Левша вдруг сразу отцепился от Самоубивца. Они уставились друг на друга, потом на трубку.
— Ей-же-ей, новую трубку раскурить надобно, затянуться дымком и хорошенько испробовать, все ли в ней как положено, — разговорился Самоубивец. — Тут намедни мой дед купил трубку на ярмарке, а у той не то что дырки, ха-ха-ха, не оказалось, но и табаку набить было некуда. Это вроде как баба зашитая! Старик собрался покурить, развернул трубку. Тут-то и обнаружил он эту порчу — от ужаса чуть богу душу не отдал. Присел дед на корточки и давай печалиться, что, мол, кота в мешке купил. Кабы я сразу не сбегал трубку сменять, бог знает, что бы с ним содеялось…
— Не болтай! — одернул его Петер Жуфанко-Змей.
Самоубивец умолк.
Змей наклонился к коробке и бережно вынул из нее трубку. Оглядев со всех сторон, легонько из нее потянул и место, какого коснулся, старательно вытер. Потом строго посмотрел на растерянного Самоубивца.
— Вот осел, напугал меня! — сказал Змей и вложил трубку в коробку. — Трубочка в порядке!
Ребята облегченно вздохнули.
— А табак? — вскричал Мудрец.
— И вправду, табак нужен, — сказал Само Пиханда.
— У меня самолучший! — улыбнулась торжественно Стазка и вытащила из кармана юбки кисет с табаком. Положила его возле трубки. — Самый духовитый и самый дорогой, какой только можно было сторговать у турка!
Само Пиханда взял кисет с табаком, понюхал его. Раз, другой. Восхищение и благость разлились у него по лицу. Он упоенно заморгал глазами и с наслаждением вдохнул.
— Форменная мальвазия, клянусь богом! — прошептал он.
Мужчины вырвали у него кисет и один за другим стаяли нюхать табак. Досыта надышавшись резким его ароматом, положили кисет возле трубки.
В воскресенье пополудни прибежала в барак поденщица Зуза и заговорщицки шепнула каменщикам:
— Сидит в саду, ждет вас!
Каменщики тут же поднялись с лежаков, поразглаживали измятую одежду, позастегивали рубахи, поправили галстуки, натянули праздничные пиджаки, а башмаки надраили тряпкой. На дворе надели шляпы и зашагали за Стазкой Дроповой, которая несла под мышкой подарок. Вскоре подошли к дому и вступили в просторный сад: там в приятной прохладе под деревом за столом сидел Штефан Марко Дакснер и с наслаждением попыхивал большой трубкой. Стазка Дропова, приблизившись к нему, вскрикнула от неожиданности и, в смущении прикрыв ладонью рот, испуганно обернулась к мужчинам, шагавшим за ней. Трубка, которую Дакснер курил, была точь-в-точь такая же, какую она несла под мышкой. Дакснер между тем глядел на них с улыбкой. Красивое лицо старца, заросшее могучей бородой и усами, оживляли веселые глаза. Строгость и непримиримость, которыми они горели в молодые годы, уже покорно привяли, но то были глаза приветливые и приметливые. Каменщики поочередно поздоровались с Дакснером за руку. И каждому он ответил крепким пожатием. Стазка, не удержавшись, поцеловала старика в лоб. Кивком пригласив всех к столу, он тут же обратился с улыбкой к Стазке:
— Что тебя так поразило, дочь моя, когда ты подходила ко мне?
— Я вот что скажу вам, — набралась смелости Стазка. — Мы вам купили трубку, но она точно такая же, как и та, что вы сейчас раскуриваете.
— Ну и что? — спросил Дакснер. — Я очень рад!
