Тысячеликий герой полностью

Постижение источника этого единообразного, хотя и всецело атомизированного субстрата бытия искажено самими органами восприятия. Формы чувственности и категории человеческого мышления[354], будучи сами проявлением этой силы[355], так ограничивают наш разум, что обычным образом невозможно не только увидеть, но даже умственным взором проникнуть по ту сторону многокрасочного, быстротечного, бесконечно разнообразного и умопомрачительного феноменального спектакля. Функция ритуала и мифа в том и состоит, чтобы — с помощью аналогии — сделать возможным, а затем и все более простым столь резкий переход. Формы и понятия, доступные разуму и чувствам, представлены и упорядочены здесь таким образом, что в них читается намек относительно истины или же откровения, ждущего по ту сторону. Далее, когда условия для медитации заданы, индивид остается один. Миф — это предпоследний предел; последний предел есть откровение — пустота или бытие по ту сторону категорий[356] — небытие, в которое разум должен сам погрузиться и раствориться в нем. Следовательно, и Бог и боги представляют собой лишь надлежащие средства — будучи сами по себе той же природы, что и весь мир форм и имен, но выражая невыразимое и будучи предельно соотнесенными с ним. Они являются просто символами, приводящими в движение и пробуждающими дух и зовущими его по ту сторону самих себя[357].

Небеса и ад, мифологический период, Олимп и все другие обители богов, все это интерпретируется в психоанализе как символы бессознательного. Таким образом, ключ к современным системам психологической интерпретации следующий: метафизическая реальность = бессознательное. Соответственно, открыть их с другой стороны можно, используя то же уравнение, но с перестановкой: бессознательное = метафизическая реальность. «Ибо вот, — как говорит Иисус, — Царствие Божие есть внутри вас»[358]. Действительно, «падение» сверхсознания в состояние бессознательности как раз и является смыслом библейского образа грехопадения. Сужение сознания, в силу чего мы видим не источник универсальной силы, а лишь феноменальные формы как отражение этой силы, низвергает сверхсознание в бессознательное и в тот же момент, посредством подобного символа создает этот мир. Спасение состоит в возвращении к сверхсознанию и, вместе с тем, в растворении в нем, исчезновении мира. Это и есть великая тема и формула космогонического цикла — мифический образ явления мира и последующего возвращения в неявленное состояние. Равным образом, рождение, жизнь и смерть индивида можно рассматривать как погружение в бессознательное и возвращение. Герой — это тот, кто знает и представляет в мире зов сверхсознания, которое проходит сквозь все творение, оставаясь более или менее бессознательным. Приключение героя представляет тот момент в его жизни, когда он достигает просветления — кульминационный момент, когда он, еще будучи жив, обнаруживает и открывает дорогу к свету по ту сторону темных стен нашего бренного существования.

Таким образом, космические символы представлены в духе умопомрачительно возвышенного парадокса. Царство Божие «есть внутри вас», но также и вовне; однако Бог есть лишь надлежащее средство, призванное пробудить спящую принцессу — душу. Жизнь есть ее сон, смерть — пробуждение. Герои, пробуждающий свою собственную душу, сам есть лишь надлежащее средство своего собственного растворения в ничто. Бог, пробуждающий душу к жизни, тем самым являет собой свою собственную смерть.

Пожалуй, наиболее выразительный из всех возможных символов этой тайны состоит в распятии бога, в жертвоприношении бога, «себя же себе самому»[359]. В однозначном прочтении смысл этого символа состоит в переходе необыкновенного героя в область сверхсознания: тело, наделенное пятью чувствами — подобно Принцу Пяти Оружий, пятикратно плененному великаном — пятикратно отмечено (пригвожденные руки и ноги, и голова увенчанная терновым венцом) и распято на кресте познания жизни и смерти[360]. Но, кроме того, Бог своей волей нисходит в мир и предает себя этой исключительной муке. Бог принимает на себя жизнь человека, и человек освобождает Бога в себе самом в точке пересечения поперечин того же самого «совпадения противоположностей»[361], на пороге той же самой солнечной двери, через которую Бог низошел, а Человек вознесся — каждый питая собою другого[362].

Современный исследователь может, конечно, рассматривать эти символы как угодно, либо как симптом невежества других людей, то есть как знак его собственного невежества, либо в терминах сведения метафизики к психологии или vice versa. Традиционный подход позволял рассматривать их в обоих смыслах. Во всяком случае, они, несомненно, являются исполненными смысла метафорами судьбы человека, человеческой надежды и веры и глубокой человеческой тайны.