Тысячеликий герой полностью

Белая борода Макропросопа спускается, прикрывая другую голову, «Малый Лик» (Микропросоп) представлен лицом анфас, с черной бородой. И если глаз Великого Лика был лишен века и никогда не закрывался, то глаза Малого Лика открывались и закрывались в величественном ритме судеб мира. Это — начало и завершение космогонического круга. Малый Лик именовался «БОГ», Великий Лик — «Я ЕСТЬ».

Макропросоп — это Несотворенное Несотворяющее, а Микропросоп — Несотворенное Творящее: им соответствуют молчание и слог ОМ, неявленное и явленное — имманентные содержания космогонического круга.

Святой Фома Аквинский говорил: «Мудрым может называться лишь тот, кто рассматривает цель вселенной, она же и начало вселенной»[372]. Основной принцип всякой мифологии состоит в том, что конец есть начало. Мифы о творении пронизаны ощущением рока, неизменно возвращающего все сотворенные формы в нетленное, из которого они изначально возникли. Формы безудержно устремляются вперед, но, неизбежно достигая своего апогея, разрушаются и возвращаются в исходную точку. В этом смысле мифология трагична в своем видении мира. Но в том смысле, что наше истинное бытие она помещает не в бренные формы, а в нетленное, из которого они тут же вновь извергаются вовне, мифология выше трагизма[373]. Действительно, какое бы мифологическое мироощущение ни преобладало, трагедия здесь невозможна. Скорее, все это имеет характер фантазии. Кроме того, истинное бытие заключается не в этих формах, а в фантазии их творца.

Как и в сновидении, эти образы выстраиваются от возвышенного до нелепого. Разуму, с его нормальными оценками, здесь нет места, напротив, его постоянно оскорбляет и повергает в шок всякое утверждение, которое он, якобы, наконец-то понял. Мифология отступает, когда разум со всей серьезностью отстаивает свои излюбленные, то есть традиционные образы, защищая их так, как если бы в них и состояло послание, которое они лишь призваны сообщить. Эти образы следует рассматривать как тени, и не более, непостижимого потустороннего, недоступного ни глазу, ни слову, ни разуму, ни даже вере. Подобно тривиальным фигурам сновидений, образы мифа наполнены смыслом.

Первая фаза космогонического цикла описывает расщепление бесформенности в формы, как в следующей песне о творении, принадлежащей племени маори из Новой Зеландии:

В пространстве разворачивается два лишенных формы существования:

От них берут начало:

Ранги-потики и Папа были родителями богов[374].

Из пустоты, пребывающей по ту сторону всякой другой пустоты проистекают чудесные, подобные растениям эманации, на которых держится мир. Десятой в этом ряду является ночь; восемнадцатым — пространство (или эфир), остов всего видимого мира; девятнадцатым является женско-мужская полярность; двадцатой — видимый универсум. Такой ряд подразумевает глубины, уходящие дальше глубин самой тайны бытия. Уровни соответствуют глубинам, исследуемым героем в его приключении как миропроникновении; они соответствуют духовным стратам, известным разуму, сосредоточенному в медитации. Они представляют бездонность темной ночи души[375].

Древнееврейская каббала представляет процесс творения как серию эманаций, исходящих от Я ЕСТЬ Великого Лика. Первой являет себя сама голова в профиль, а из нее берут начало «девять великолепных светил». Эманации представлялись также как ветви космического дерева, растущего вершиной вниз, корнями уходя в «непостижимую высь». Мир, который мы видим, является перевернутым образом этого дерева.