Родовые обряды, связанные с рождением, инициацией, браком, погребением, возведением в сан и так далее, и тому подобное, — все это призвано служить для перевода смысла переломных моментов в жизни и деяниях индивида на язык классических, безличных форм. В них он открывается для самого себя не как конкретная личность, а как воин, невеста, вдова, священнослужитель, вождь; и в то же время они призваны воскресить в памяти остального сообщества старые уроки архетипических стадий. Все участвуют в церемониале соответственно своему рангу и функциям. Все общество зримо для самого себя предстает как непреходящее живое единство. Поколения индивидов уходят как анонимные клетки некоего живого тела; но основополагающая, неподвластная времени форма остается. Выходя за рамки индивидуального в`идения в поле зрения сверхличностного, человек обнаруживает в себе новые силы, обогащается, находит опору и возрастает. Его обычная роль, пусть скромная, является неотъемлемой частью прекрасного торжествующего образа человека — образа, который потенциально в нем есть, но подавляется.
Уставы общественного долга переводят уроки празднества в русло нормального, повседневного существования, служа постоянной опорой для индивида. И наоборот, отрешенность, бунт — или изгнание — разрушают животворные связи. С точки зрения единства социума, такой отверженный индивид — просто ничто, сущая потеря. Тогда как человек, который может честно сказать, что он сыграл свою жизненную роль — священника ли, проститутки, королевы или раба, —
Обряды инициации и возведения в сан преподают урок сущностного единства индивида и общности; более широкий горизонт открывают календарные празднества. Подобно тому как индивид является органом общества, так род, племя, город — равно как и все человечество — являются лишь фазами могучего космического организма.
Сезонные празднества так называемых примитивных народов обычно представляются как попытки управлять природой. Такое представление ошибочно. В каждом действии человека присутствует что-то от желания управлять, особенно же в тех магических обрядах, которые, как считалось, вызывают дождь, исцеляют болезнь или предотвращают наводнение; и тем не менее во всех подлинно религиозных обрядах (в противоположность ритуалам черной магии) доминирующим мотивом является подчинение неотвратимости судьбы — и в сезонных празднествах этот мотив особенно очевиден.
Насколько известно, нет ни одного племенного обряда, который был бы направлен на то, чтобы отвратить, скажем, приход зимы; напротив, все обряды готовят общину к тому, чтобы вместе со всей природой пережить этот страшный сезон холодов. И весенние обряды отнюдь не пытаются заставить природу немедленно родить хлеб и плоды для изголодавшего племени; напротив, в этих обрядах всем миром готовятся к обычным сезонным работам. Здесь празднуют, отмечают и представляют само чудо годового цикла, с его радостями и тяготами, как продолжающееся в жизненном круге человеческого сообщества.
Множество других символов непрерывности природного бытия заполняют мир сообщества, живущего в мифологических координатах. Например, кланы американских[483] охотничьих племен обыкновенно считали себя потомками единого предка — полуживотного, получеловека. Это предки, породившие не только людей данного клана, но также животных, именем которых называется клан; так, люди клана бобра считались прямыми потомками бобров, были защитниками этих животных и, в свою очередь, сами были защищены животной мудростью своей лесной родни. Или другой пример:
