Юпитер, Всемогущий Отец, призвал в свидетели богов, что если быстро не предпринять меры, то все будет потеряно. После чего он поспешил к зениту, взял в свою правую руку молнию и метнул ее из-за спины. Повозка разлетелась; охваченные ужасом лошади вырвались на свободу; Фаэтон с охваченными пламенем волосами, подобно метеору, полетел вниз. И его горящее тело упало в реку По.
И Наяды той земли поместили его тело в гробницу, на которой была начертана следующая эпитафия:
Эта история о родительском попустительстве иллюстрирует античное представление о том, что, когда силы жизни оказываются в руках недостаточно подготовленных, это влечет за собой хаос. Когда ребенок отрывается от материнской груди, идиллия заканчивается, и он попадает в мир взрослых поступков, с духовной точки зрения он переходит в мир отца, который указывает своему сына его предназначение, а для дочери становится прообразом ее будущего мужа. Известно ему это или нет, независимо от его положения в обществе, отец – это жрец, проводящий обряд инициации, с помощью которого молодые вступают в больший мир. И подобно тому, как ранее мать создавала представления о «добре» и «зле», так теперь эту роль берет на себя отец, но только сложность в том, что в картине мира появляется новый элемент – соперничество: сына с отцом
Традиционно инициация заключается в приобщении к приемам, обязанностям и прерогативам своего призвания, при этом эмоциональное отношение к родительским образам подвергается переосмыслению. Мистагог (отец или фигура его замещающая) доверял принадлежащее ему по праву только сыну, который действительно достиг очищения от изживших себя инфантильных катексисов (κάθεξις – термин из области психоанализа, обозначающий интенсивность проявления психических процессов и направленность психической энергии личности. –
«Однажды мне приснилось, – рассказывает маленький мальчик, – что меня взяли в плен пушечные ядра
– Мне приснилось, что я сижу за столом со своей женой, – рассказывает воспитанный, культурный джентльмен, —
во время еды я протягиваю руку через стол, беру нашего второго ребенка, младенца, и как ни в чем не бывало начинаю засовывать его в зеленую супницу с каким-то горячим бульоном; потом вынимаю его оттуда, и он напоминает только что приготовленное куриное фрикасе.
Я кладу это кушанье на доску для нарезания хлеба и разрезаю его своим ножом. Когда мы съели почти все, за исключением маленького, как куриный желудок, кусочка, я с беспокойством смотрю на жену и спрашиваю: «Ты уверена, что именно этого хотела от меня? Ты хотела съесть его на ужин?»
Она, хмыкнув, ответила: «Раз уж он так вкусно сварился, что ж поделаешь». Я доедал последний кусочек и тут проснулся.[180]
