Анна Егоровна объяснила.
— Казненныхъ тутъ нѣтъ; но если хотите, можно осмотрѣть комнаты, гдѣ содержались заключенные. Можетъ быть, вашъ сынъ оставилъ гдѣ нибудь надпись на стѣнѣ.
Полковникъ зажегъ свѣчку.
— Идите за мной, безъ свѣта здѣсь нельзя, — слишкомъ темно.
Онъ вошелъ въ корридоръ первымъ. Направо и налѣво шли двери. Когда то тутъ помѣщались разныя службы, чуланы, комнаты для прислуги.
Темнота была устроена большевиками искусственно: терраса, шедшая вдоль нижняго этажа, была забрана досками, были заколочены также и окна, выходившія на эту террасу. Такъ какъ этого чрезвычайнымъ архитекторамъ показалось недостаточно, то они забили и полустеклянныя двери, дававшія свѣтъ второму, внутреннему ряду комнатъ, которыя выходили уже прямо въ корридоръ. Въ итогѣ получалась тьма кромѣшная.
Какая цѣль была держать заключенныхъ въ мракѣ, — эту тайну кіевскіе чекисты увезли въ Гомель.
Были и свѣтлыя комнаты. Тутъ между божьимъ свѣтомъ и заключенными находилась только толстая желѣзная рѣшетка. Я нашелъ нѣсколько надписей.
«Завтра меня казнятъ. Прощайте, товарищи. Матросъ Голыненко»...
«Раковскій жретъ до отвалу, а народъ голодаетъ»..
«Мнѣ стыдно, что я былъ коммунистомъ»...
Половину боковой стѣны занимала большая картина, исполненная, видимо, рукой художника. Вѣроятно, за отсутствіемъ всякихъ другихъ красокъ, она была написана только чернымъ и краснымъ.
Картина изображала длиннаго тощаго еврея съ горбатымъ носомъ, съ пейсами, въ балахонѣ и туфляхъ. За руку онъ держалъ маленькаго еврейчика съ такимъ же носомъ и пейсами. На веревочкѣ за собой, вмѣсто игрушки, еврейчикъ катилъ пулеметъ. И оба они — отецъ и сынъ — съ радостнымъ изумленіемъ глядѣли на поле, покрытое красными маками; изъ каждой чашечки цвѣтка смотрѣлъ на свѣтъ Божій еврейчикъ.
Подъ картиной была подпись: «Цвѣты коммунизма».
Въ этой чрезвычайкѣ мы ничего не нашли и пошли домой.
Около Анатомическаго театра я разстался съ Анной Егоровной и ея знакомой — онѣ пошли смотрѣть тѣла, а я — къ себѣ.
Софья Егоровна дала мнѣ поѣсть, и послѣ обѣда, расположившись у окна въ своей комнатѣ, я принялся читать какой-то англійскій романъ.
Героиней его была нѣкая миссъ съ каштановыми волосами, съ голубыми глазами, безъ денегъ и безъ всякихъ человѣческихъ слабостей; героемъ — джентльмэнъ по англійской мѣркѣ. Имъ обоимъ ставились приличныя препятствія, они прилично устраняли ихъ, и дѣло несомнѣнно шло къ браку.
Я читалъ и слышалъ, какъ въ верхнемъ этажѣ возились на полу дѣти, а въ сосѣдней квартирѣ, гдѣ жила большая польская семья, отецъ и мать ссорились изъ-за какихъ-то денегъ.
Нашъ домъ былъ двухъ-этажный, деревянный; все, что дѣлалось у сосѣдей, было отлично слышно. И вотъ, въ тотъ моментъ, когда герой заявилъ героинѣ, что онъ ѣдетъ въ Африку охотиться на слоновъ, раздался негромкій выстрѣлъ, какъ будто изъ небольшого браунинга. Я посмотрѣлъ на улицу; она была почти пуста, только какой-то кубанецъ поднимался вверхъ по противоположной сторонѣ. Не придавъ выстрѣлу никакого значенія, но потерявъ вмѣстѣ съ тѣмъ желаніе ѣхать за героемъ въ Африку, я отложилъ романъ въ сторону и пошелъ въ столовую; вынулъ изъ стопки книгъ алгебру и пустился въ изслѣдованіе уравненій.
Отъ созерцанія многоэтажныхъ формулъ меня привело къ дѣйствительности появленіе предсѣдателя домоваго комитета, моего хозяина, его сестры и кубанца, котораго я видѣлъ на улицѣ нѣсколько минутъ тому назадъ. Вся эта компанія направилась въ мою комнату, гдѣ стали о чемъ-то разговаривать. Заинтересовался и я.
Кубанецъ утверждалъ, что, когда онъ шелъ по другой сторонѣ, кто-то выстрѣлилъ въ него, причемъ пуля пролетѣла очень близко отъ его головы. Стрѣляли, по его мнѣнію, изъ нашего дома, но, откуда именно, онъ указать не могъ. Обошли всѣ подозрительныя мѣста, побывали на чердакѣ, потомъ въ узкомъ ого- роженномъ пространствѣ, которое отдѣляло нашъ домъ отъ сосѣдняго — нигдѣ ничего. Въ разговоръ я не вмѣшивался; молчалъ также о томъ, что я былъ въ своей комнатѣ и слышалъ выстрѣлъ.
Это вызвало бы только лишніе разговоры, а у кубанца могло-бы появиться подозрѣніе, что стрѣлялъ именно я.
Предсѣдатель домоваго комитета и мой хозяинъ увѣрили кубанца, что они ручаются за тѣхъ, кто живетъ въ домѣ, и что, если стрѣляли, то, во всякомъ случаѣ, не отсюда.
На томъ и разошлись.
За вечернимъ чаемъ я сознался, что былъ въ комнатѣ и слышалъ выстрѣлъ.
— И я тоже слышала, — сказала Софья Егоровна, — и тоже изъ нашего дома, какъ будто.
