— Если бы мы не учились с тобой в одном классе...
— Знаешь, Витя, давай поговорим на эту тему после встречи с украинскими рабочими. Я не очень хорошо вожу машину. Дорога петляет. А разговор серьезный.
— Да. Ты права. Разговор действительно серьезный. Через двадцать минут живописный склон горы неожиданно превращается в захламленные дворы и странные строения непонятной формы. Трущобы...
Странно, но Витя ориентируется здесь довольно легко.
Оставляем машину. Идем к трехэтажному дому, облепленному по бокам пристройками. В подъезде пахнет мочой. Дыры в стенах залеплены обрывками бумаги, газет и полиэтиленовых пакетов. Уцелевшая половина обнаженной улыбающейся девушки с плаката на стене исписана русскими матерными словами.
— Мы на правильном пути, — усмехаюсь я.
— Да.
На втором этаже каменная лестница неожиданно кончается, но сбоку есть узкая железная. Обе лестницы соединяет деревянная доска.
— Каскадерская работа у тебя, Фира.
Витя первым проходит по доске. Подает мне руку. Железная лестница ведет к нужной двери. Стучим. Ни кто не открывает.
Стою за Витей. Смотрю на его огромную спину. Слава Богу, что он поехал со мной. Наконец на пороге появляется пьяный мужик в тельняшке, обрезанной под майку. У него красные глаза, то ли от водки, то ли от слез. Шорты перепачканы белой краской.
— Вам чего? — Смотрит на Витю. — Мы на иврите не понимаем.
— Мы говорим по-русски. Войти можно?
Мужик некоторое время молчит. Рассматривает.
— Входите...
Жилье состоит из одной комнаты. Четыре кровати. Посередине пластиковый круглый стол и стулья. На столе бутылки пива, водка, половина арбуза, хлеб, селедка, картошка с зеленым луком, сосиски в пластмассовом тазу.
За столом сидит детина, голый по пояс, с якорем на руке, и женщина лет пятидесяти. Глаза у женщины злые. Сверлят нас, будто насквозь.
— Чего надо вам? — говорит она наконец.
— Мы из газеты. Ищем родственников или знакомых Александра Степаненко, который погиб сегодня во время террористического акта.
— Из газеты? Какой газеты?
— Центральной, израильской.
— Израильской? Падлы! Пришли! А я мать его! Мать Сашко! Сыночка повидать приехала третьего дня. Повидала!..
— Шо приперлись сюда, жиды пархатые? — вдруг поднимается из-за стола детина, хватает арбуз, швыряет в Витю, но тот успевает отстраниться, и арбуз попадает мне в грудь.
Детина подскакивает к Вите, хватает его за рубаху, но тот с размаху ударяет его в скулу. Женщина закрывает лицо руками, начинает выть:
— Жиды недорезанные, мало вас били на Украине, не добили гадов! Сейчас бы сыночек мой живой был. Сашко мой...
Детина снова бросается на Витю. Мужчина, что открыл нам дверь, хватает детину:
— Петро, хватит! Очумел! Идите, жидки, отседова, пока он вас не прикончил. Идите по добру...
Хватаю Витю за руку, силой тащу к двери. Он поворачивается ко мне. Ненависть в его глазах обжигает меня.
— Витенька, умоляю, пошли! — Но он разворачивается и снова ударяет детину в челюсть.
Я ору.
Паралич от моего звериного крика наступает мгновенно. Мужик, оставив еще не очухавшегося детину, подбегает к Вите:
— Идите, браток, уходите. Дядька он Сашка, вместе работали. Дядька родный. А цэ мать его. Пьяные они от горя, от водки пьяные. Уходите от греха...
Вдвоем с мужиком нам удается вытолкнуть Витю в тот момент, когда детина, очухавшись, бежит с кулаками к дверям. Мужик в тельняшке успевает захлопнуть их.
Я слышу перебранку за дверью, но Витя, кажется, уже пришел в себя. Спускается за мной по лестнице, наконец вырывает свою руку из моей: — Да не держи ты меня, Фира, не пойду я туда снова. Все! Хватит!.. Выбираемся на свет Божий. Солнце ударяет в глаза.
— Умыться бы надо, — прикладываю салфетку к струйке крови на Витином подбородке.
— Тебе тоже.
Только теперь чувствую тупую боль в груди. Моя футболка залита розовым соком арбуза. На джинсах тоже противные пятна.
— Больно?
— Ничего. Хорошо, что не в глаз.
— Да уж! Как в газету напишешь?
— Скажу: нет у него ни родственников, ни знакомых. Позвоню строительному подрядчику, у которого он работал, возьму какие-нибудь данные, может, фото.
— Все шито-крыто, да? Как будто ничего и не было?!
— А что ты предлагаешь, Витя?
— Депортировать их из страны. Зачем в Израиль антисемитов привозить! Мы же им работу даем, чтоб не загнулись на Украине с голоду, а они нас ненавидят.
— Витя, у людей горе. Люди в горе по-разному реагируют.
— В горе, в радости они бы нас всех с удовольствием прикончили. Как арабы.
— И украинцы разные бывают, и арабы...
— Бывают разные. Только мы для них все одинаковые — жиды пархатые.
Солнце невыносимо режет глаза. Только теперь понимаю, что забыла в том доме темные очки.
Силы окончательно оставляют меня. Изможденно опускаюсь на траву. Не могу сдержать слез. Наверное, это запоздалая реакция.
— Фира... ты чего, ну, хватит! Прости. Все, поехали, поехали ко мне. Я за руль сяду.
— У меня страховка только на одного человека.
— Ну хорошо, ты за руль сядешь. Поехали. У тебя другая одежда есть?
— — Есть, конечно. В багажнике.
