Я пришла к выводу, что в эту ночь, в одурманенном сне, он мог показаться мамаше белым всадником на белом коне, и она, так сказать, отворила дверь замка и опустила подъемный мост. Бедная, бедная, как обманул ее настоянный на опии спирт! И кто я, чтобы судить? У кабана в лесу и то есть свои нужды, а может быть, и мечты, и сны.
Постель была мягкой, я за день намаялась. Лежала в полуяви-полусне. Мне чудилось, как мы с Джинкс и Терри плывем вниз по реке Сабин до самого Голливуда, прямиком в Голливуд приплываем, из тьмы в яркий свет, скользим по широкой и влажной водяной дороге. По обе стороны нашего пути стоят на золотых кирпичах красавцы мужчины и прекрасные женщины, все сплошь киноактеры и кинозвезды, знакомые нам по фильмам лица. Они машут нам, а мы проплываем мимо и машем в ответ, плывем на краденом плоту с большим белым мешком краденых денег — на мешке черный знак доллара. Рядом с мешком — прах Мэй Линн в золотой урне.
И все эти люди на улице — на обоих берегах нашей улицы-реки — знают, кто такая была Мэй Линн и кем она могла стать, знают, в каких фильмах она бы могла сыграть, да не сыграла, какую жизнь ей не суждено прожить, и они уже не машут, а плачут горючими слезами. Мы тихонько плывем по улице-реке, уплыли прочь с их глаз, и тьма вновь черным вороном поглотила нас.
На следующее утро меня разбудил пересмешник, пристроившийся на ветке под моим окном. Он подражал певчей птичке и заливался так радостно, будто мелодия по-честному принадлежала ему. Пересмешник — вор, каким и я собиралась стать. Вся разница в том, что он был этим вполне доволен и счастлив, а я нет, к тому же я пока еще ничего не украла, кроме сахарного тростника и арбузов.
Я полежала какое-то время, прислушиваясь к песне, потом поднялась, оделась, отперла дверь и пошла вниз, таща с собой полено. Хотелось повидать маму, но я опасалась, что папаша так и остался у нее в спальне. Я спустилась на первый этаж, выглянула из окна и убедилась, что папашин грузовик отбыл. Порылась в подогревателе над камином и отыскала печенье — черствое, как сердце банкира. Сжевала его, стараясь не поломать себе зубы.
Вернувшись наверх, я постучалась в мамину спальню, и мама откликнулась, велела мне войти. В комнате было темно — кто-то вчера уже после того, как я заходила, опустил занавески, — и я подошла к окну и слегка его приоткрыла. Солнечный луч упал на кровать, я смогла разглядеть мамину фигуру: одеяло натянуто к подбородку, голова высоко на подушке, светлые волосы рассыпались, растеклись вокруг пролитым медом. Лицо белее молока, кости просвечивают сквозь кожу — с каждым днем выпирают все сильнее, — и все же она красавица. Фарфоровая куколка, моя мама.
Пыль играла в солнечном луче, ложилась на ватное одеяло. Все углы комнаты обмела паутина, густая, хлопок, что ли, с нее собирать? Ничего такого, с чем нельзя было бы справиться при наличии молотка, десяти килограммов гвоздей и желания, только у нас ничего этого не имелось, в том числе и желания. Мы жили, точно крысы на корабле, который рано или поздно пойдет ко дну.
Мама улыбнулась мне, и я присела возле кровати на старый стул с мягким сиденьем. Пахло от стула застарелой сыростью — чья-то бабушка, побывавшая под дождем.
— Хотела бы я подняться и приготовить тебе поесть, детка, — вздохнула мама, — но сил нет.
— Все в порядке, — ответила я. — Я нашла печенье или что-то вроде.
— Это все лекарство, — продолжала она. — От него такая слабость. Ничего не могу делать. Ни с ним, ни без него.
— Я знаю.
Она долго-долго глядела на меня, словно под кожу мне взглядом проникнуть хотела, и вдруг призналась:
— Твой отец побывал тут нынче ночью.
Я не поняла, к чему она это говорит, и ответила попросту «О!», как ни в чем не бывало. Обошлась бы я и без таких сведений. Закиньте их в темное место, где я не найду их, за высокую ограду к аллигаторам.
— Мне так стыдно, — продолжала мать, отворачиваясь от меня. — Не следовало мне говорить тебе об этом, ты еще так молода.
— Мне семнадцать, — напомнила я. — Ты бы удивилась, чего я только не знаю.
Наверное, подумала я, она заметила меня ночью или отец ей сказал, и она решила объясниться со мной.
Мать осторожно покачала головой, перекатывая ее на подушке, и снова уставилась на меня:
— Я многое забываю, но сегодня утром я помню ясно: он побывал здесь ночью.
— Все нормально, мама.
— Нет, — возразила она. — Все плохо. Он плохой человек.
Мы помолчали немного, она — глядя на меня, я — глядя в пол.
Наконец я спросила:
— Может быть, мне стоит уехать отсюда?
— Почему бы и нет? — откликнулась она. — Что тебе делать в здешних местах?
Подобного ответа я не ожидала и покатала его немного туда и сюда у себя в голове, желая убедиться, верно ли я расслышала.
— Верно, ма: чего мне тут делать?
— Что, — поправила она меня. — Не говори «чего».
— Извини, — вздохнула я. — Забыла.
— Ты слишком рано бросила школу, а я все лежу в постели и не занимаюсь твоим образованием, но ты же знаешь, сил у меня почти нет. Было время, когда я мечтала стать учительницей или медсестрой.
— Взаправду?
— Еще как! — подтвердила она.
