Не было ни единого местного жителя, кто бы не поинтересовался ее здоровьем, но все спрашивали по отдельности и украдкой. Было ясно, что все знают, что произошло, хотя имя Рори ни разу не было упомянуто. Энгус просто отвечал, что ей лучше, но пока она еще нездорова, и он передаст все пожелания. Все до единого в ответ серьезно кивали с такими лицами, что по ним явственно читался молчаливый гнев.
Лесорубы не спрашивали, и ближе к ночи им стало совсем не по себе. Казалось, они пытаются понять, не стоит ли им уйти, и, возможно, с облегчением ушли бы.
Коналл занял свое обычное место у камина, и по его исполненному надежды взгляду я поняла, что он дожидается, когда я к нему присоединюсь. Он следил за мной глазами, куда бы я ни шла, но позже к вечеру, когда до него наконец дошло, что я не буду совать ему кусочки своего обеда, утратил веру и уронил морду на камни. Я едва удержалась, чтобы что-нибудь ему не отнести. У нас был уговор, и я чувствовала себя страшно виноватой из-за того, что нарушила его.
Когда в конце концов все столы и табуреты оказались заняты и я начала бегать взад-вперед между залом и кухней, время полетело стрелой. Не успела я опомниться, все уже поели, я убрала со столов – и ничего не разбила. Пролила я всего два напитка, и лишь один пришелся на клиента – волынщика, Иэна Макинтоша, который был само милосердие.
Когда время подошло к девяти и Энгус, как всегда, включил по радио вечерние новости, я остановилась в дверях, чтобы послушать.
Красная Армия еще ближе подошла к Берлину и перекрыла железнодорожные пути и дороги, ведущие в город. Дрезден, возможно, уже и лежал в руинах, но авиация союзников продолжала «денно и нощно», как сказал диктор, бомбить Германию. Британские войска взяли бирманский остров Рамри, а на Иводзиме, острове рядом с Японией, началось важное сражение.
Я ускользнула, прежде чем объявили число погибших.
Рона оставила тарелки возле раковины, и я встала рядом, чтобы помочь. Казалось, Рона еще усохла за вечер и двигалась еще медленнее, чем обычно. Если бы мы говорили на одном языке, я бы предложила ей дать ногам отдохнуть, а посуду помыла бы сама.
Коналл прокрался за нами следом, и когда мы вымыли последнюю тарелку, издал такой вздох, словно у него разбилось сердце, и рухнул возле кровати Энгуса, точно моя жестокость лишила его даже сил запрыгнуть на кровать.
Если бы я занималась посудой в одиночестве, я бы позволила ему вылизать пару тарелок.
Когда все разошлись, я отнесла миску с последней порцией горячего супа наверх – и полпинты пива в придачу.
– Тук-тук, – сказала я, хотя дверь Мэг была открыта. – Я тебе кое-что принесла.
Она перебралась на кровать и лежала, отвернувшись к стене.
– Если только это не лекарство, то не надо.
Я поставила миску и бокал и села с ней рядом. Днем у нее в лице был хоть какой-то цвет.
– Что случилось? Я думала, тебе получше.
– Так и было, – сказала она. – По-моему, я перенапряглась.
– Я тебе супа принесла. Хочешь пересесть обратно в кресло?
– Нет, по-моему, кресло-то меня и доконало.
Она приподнялась на локте – медленно, постепенно. На нее больно было смотреть.
– Просто подложи мне подушку. Как все прошло внизу?
– По-моему, отлично, – сказала я. – Облила всего одного.
Я поднесла миску к подбородку Мэг и дала ей пол-ложечки. Мэг поморщилась, осторожно двигая челюстью. Рона сегодня добавила мелко нарезанную картошку, порей и еще какие-то овощи.
– Хочешь, выберу овощи?
– Нет. Я их прожую. Просто надо поосторожнее.
– Глотни пива, – сказала я, ставя миску и протягивая Мэг бокал. – Один умный человек мне как-то сказал, что оно кроветворению помогает.
– Может, не такой и умный, – отозвалась Мэг с кривой улыбкой.
Она сделала глоток и отдала бокал.
– Когда я спросила, как все прошло, я, скорее, имела в виду…
Она замолчала. Через несколько секунд она откинулась на подушку и закрыла глаза.
Я наконец поняла, почему она была так оживлена днем и почему потом так сникла.
– Нет, он не пришел, и не думаю, что придет. По-моему, он не осмелится.
Мэг кивнула и заморгала. Ресницы у нее были влажные.
– Мне так жаль, Мэг.
– Да, – ответила она, шмыгая носом. – Наверное, я понимала, да, наверное, так и лучше, но, Господи, помоги мне, я его, несмотря ни на что, все еще люблю. Это же просто так не выключишь.
Я взяла ее за руку.
– Ты думаешь, у тебя с мужем ничего не получится исправить? – спросила она.
Меня замутило.
– Прошу прощения?
– Анна сказала, ты собираешься разводиться. Пожалуйста, не сердись – она просто никогда не видела разведенку.
– Так она и теперь ее не видела! И, наверное, не увидит, потому что я не развожусь!
– Ты рассердилась! – внезапно всхлипнула Мэг. – Не надо было ничего говорить.
– Нет, не надо, не плачь, – взмолилась я. – Я не то чтобы сержусь, просто я немножко встревожена. Как думаешь, многим она еще рассказала?
– Может быть, Энгусу, но вряд ли. Она с меня взяла слово, что я никому не скажу.
Энгусу. При мысли об этом у меня зашлось сердце.
– Как бы то ни было, я ей завтра скажу, что ты передумала, и на этом все кончится. Просто трудности у вас были, да?
– Нет, – ответила я. – Это точно не кончится.
