«Считаю, что мы поступили правильно, — продолжал он. — Конечно, наш уход усложнил положение оставшихся. Если бы мы были все вместе, многие из погибших остались бы живы. Но должен ли я считать ответственным за случившееся себя? Нами плохо руководили… Если бы мы остались, может быть, выжили бы другие, но погиб кто-то из нас…»
«В о п р о с. Почему вы самовольно ушли от группы?.
О т в е т. Я как все… Вижу, уходят шестеро других, и я с ними.
В о п р о с. Но вы обещали вытащить из пропасти своего упавшего друга. Почему вы не сделали этого?
О т в е т. Рожанский к тому времени уже погиб.
В о п р о с. Вы это знали точно?
О т в е т. Предполагал.
В о п р о с. Это случилось днем 10 сентября?
О т в е т. Да».
«Рожанский Семен Семенович, 1940 года рождения… умер от переохлаждения организма… Смерть наступила не ранее 11 сентября…»
У другого члена «великолепной семерки» — Виктора Стеженцева — оказался неплохой «аварийный запас»: продукты, одежда, надежно укрытые от влаги бумага и спички. И даже карта — плохонькая, но все-таки карта, пригодная для ориентировки.
«Мы не должны расплачиваться за легкомыслие инструкторов, — напишет он потом в собственноручных показаниях следователю. — …Я был уверен, что помощи ждать неоткуда, и рассчитывал только на себя».
Следователь попросит уточнить: на кого же тогда должны были рассчитывать те, у кого меньше сил? Стеженцев ответит — опять же собственноручно:
«Самым основным фактором, приведшим к катастрофе, явилось отсутствие воли к жизни у большинства людей. Кто хотел выжить — тот выжил».
Последнюю фразу, как афоризм, он жирно обведет чернилами несколько раз и трижды еще подчеркнет.
Значит, жить не хотела Зина, умолявшая помочь ей добраться до балагана? Или Таня Федяева, тоже, как и Зина, мать двоих детей, оставшихся сиротами? Или Сеня Рожанский, висевший над пропастью не менее суток, терпеливо ожидая, когда протянется к нему рука друга?
Но оставим эти риторические вопросы. Задавать их бессмысленно. Познакомимся лучше еще с одним из тех, кто хотел и сумел выжить.
Кандидат технических наук, доцент института Трофим Иванович Зотов был одним из «старейшин» группы. И по возрасту (43 года), и по туристскому опыту, и по общественному положению. Чтимый студентами преподаватель, солидный ученый, душа компаний, признанный вожак походов и экскурсий. На его туристском счету — не то что кавказский маршрут первой категории (то есть простейший из всех возможных), но и труднейшие походы по Карпатам и Алтаю. И сейчас, когда пишутся эти строки, он, кажется, где-то в Киргизии: путешествует по Тянь-Шаню.
В блокноте Трофима Ивановича есть такие теплые записи на память от его друзей по походам: «Мужчину красит порядочность, я рад, что был с вами»; «В веселых и трудных походах по Волыни ты, Троша, был настоящим мужчиной»; «В походах легко, когда рядом с тобой сильный на выручку товарищ, такой, как ты, Троша». Как же мог он, этот «сильный на выручку», этот «настоящий мужчина», оставить мятущихся, растерянных людей, как не понимал, что самое главное, в чем нуждались они, — это в опытном руководстве, в авторитетном слове, в правильно принятом решении, которому все поверили бы и подчинились? Ведь ясно же, что девятнадцатилетние инструкторы, годившиеся ему в дети, ни по жизненному и туристскому опыту, ни по внутренним волевым качествам не сумели перед лицом внезапной беды возглавить людей. Как же мог именно он, воспитатель, учитель, «настоящий мужчина», турист-разрядник с немалым стажем, — как же мог он сбежать, не принять руководство, не сплотить вокруг себя товарищей по несчастью?
Я искал ответы на эти вопросы в его скупых показаниях следствию — искал, но, увы, не нашел. Вместо них я нашел другое.
