Примчавшийся Вальтер поцеловал Пенни в лоб, лихорадочно заметался взглядом, отыскивая ее вещи. И не нашел ничего. Он предложил временно перебраться в Канберру, и Пенни немедленно согласилась – так и принимаются лучшие решения, думала она, без колебаний. Вальтер слышал, что в столице ведутся работы по прокладке тротуаров и дорог, по заливке фундаментов. Строительство – это уже хлеб с маслом. Вальтер знал там двух австралийцев, братьев, и у них была свободная комната. Пенни было все равно где жить. В больнице она решила, что еще вообще нигде не жила. Дом – где-то в будущем.
Вальтер весь задрожал, подняв Пенни на руки.
– Гипс тяжелый, – произнесла она. – А я?
– Такая же, как и раньше, – ответил он.
Когда Пенни уложили на заднее сиденье машины, на импровизированную постель из подушек и одеял, и они с Вальтером уехали на юг, у нее возникло болезненное ощущение: ее калечат против воли, и она ничего не может поделать. Другие люди способны что-то сотворить, что изменит тебя навсегда, и из-за этих ран и стен, которые ты возведешь, чтобы защититься, ты станешь тем, кем не хотела. Если только… если только что?
Не сказав ни слова Ахиллу, который сидел на задней веранде и курил сигарету за сигаретой, Валия и Лаки собрали два чемодана и покинули «Ахиллион». Они нашли поезд до Центрального вокзала и трамвай, проходивший через Паддингтон.
Оказавшись в номере, Валия легла на кровать и уставилась на потолочную розетку. Валия уже останавливалась в этом отеле – в те выходные, когда они смотрели выступление Бенни Гудмена и столкнулись с ним. Теперь они поселились в самом дешевом из доступных номеров. Штукатурка на розетке покрылась плесенью. Валия повернула голову, окинула унылым взглядом комнату: пятно на недокрашенной стене, выпавшая из-за двери метла, свежая паутина. Все эти досадные мелочи, казалось, были связаны с преступлением Ахилла. Лаки распаковывал вещи; резкий стук ящиков и дверец вызывал у Валии отчаяние.
– Это Ахилл должен уехать из кафе, – произнесла она. – А Пенни не должна была покидать дом. Все неправильно. Мы должны ее вернуть.
– Полагаю, наступила стадия, когда нам с тобой лучше заняться своим делом.
Валия на долгие недели впала в дурное настроение, разочарованная, сердитая, хмурая. Ахилл разрушил семью Аспройеракас – а ведь они и без того не были великим кланом. Когда они с Лаки отправлялись на прогулку вдоль залива, Валия предпочитала не говорить о произошедшем в «Ахиллионе». Закатное зарево отражалось от тонких облаков, нависших над гаванью, и ярко очерчивало скалы северного берега, словно торчащие из кулаков великана.
Жизнь в кафе угасла. Столы пустовали. Ахилл был опозорен. На следующее утро после ухода Пенни, Лаки и Валии заглянул лишь один посетитель. Ахилл мало какой звук находил неприятней, чем эхо сухого кашля в безлюдном кафе. Теперь в свободное время он готовил себе любимые блюда: саворо и говяжий стифадо с черносливом, а по утрам – пацас[10], с особой тщательностью удаляя из рубца малейшие следы отходов. Говорят, вкус дерьма не различить, даже если оно попадет в суп, но Ахилл всегда его чувствовал.
Он был одновременно и суеверен и религиозен, но в первом случае соблюдал ритуалы и догмы куда чаще. В его случае основа любого суеверия могла быть в высшей степени своеобразной, несовместимой с любым греческим каноном иррациональных верований: например, он считал, что обезьяны приносят несчастье, и даже единственный взгляд на изображение этого животного способен навлечь лихо или болезнь на тебя или домочадца. Однажды мать с живым энтузиазмом рассказала ему, что обезьяны – дурной знак, и эта мудрость передалась ему, словно семейный рецепт. Ахилл не удивился, узнав, что король Греции Александр умер от укуса макаки в 1920-м.
И снова в «Ахиллионе» пусто. Люди, проходившие мимо, даже не замедляли шаг. Может, из-за Ахилла прошло заседание совета. Может, он проклят. Сидя за столом кафе, Ахилл щелкал четками по запястью, словно хлыстом. Янтарные бусины звонко стучали друг о друга. Когда вернутся дочери? Как люди уходят из семьи? Убираются прочь и никогда больше не разговаривают с родней, предположил Ахилл. Пройдут годы. Потом он смертельно заболеет, и в последние дни его жизни Пенни с Валией все же появятся и, заслоняя лицо руками, услышат, как он слабым голосом наконец просит прощения – и прощается. Он воображал, что они его простят, ведь всему настает конец, даже гневу, ненависти, мести. Наконец-то они снова его полюбят. Но быть любимым на пороге смерти!.. Не такого воссоединения ждал бы отец.
Впервые в истории «Ахиллиона» он написал и повесил на окне записку: «Вернусь ровно через 10 минут». Ему было больно запирать дверь. Но что еще оставалось? Если дальше сидеть в кафе, можно начать думать, что он последний живой человек в Бардвелл-парке. Так и с ума сойти недолго.
