— Иль приключилось что, пока я в отлучке был? — Старик круто повернулся к парню, пытаясь уловить в его лице доказательство того, в чем он еще сомневался.
Рыжик молчал.
— Ты что, не слышишь, о чем я спрашиваю?
— Ну что могло приключиться?
— Может, заходил кто? Был тут кто-нибудь с ней?
— Нет, хозяин. — На этот раз Рыжик взглянул старику прямо в глаза. — Никого здесь не было.
Добрый Мул побрел в кузницу и принялся там перекладывать с места на место разные инструменты, чтоб хоть немного отвлечься от своих мыслей. Он слишком хорошо знал, что дело нечисто. Старик машинально двигался, и ему казалось, что при каждом его движении воздух раскалывается, лопается, как стекло. Выйдя из кузницы и стараясь ступать неслышно, он подошел к дому и увидел Мариану в позе, столь знакомой ему на первых порах их жизни: она стояла, опершись рукой о дверной косяк, одной ногой переступив порог комнаты Рыжика. Она что-то говорила, так тихо, что старик не мог разобрать слов. Но, разбери он их, он бы их припомнил: когда-то Мариана часто повторяла ему эти слова: «Как хорошо было бы нам спать вместе!..»
Она заметила его и заговорила громко, нарочито громко, то ли с намерением рассеять его подозрения, то ли, напротив, хотела, чтоб он наконец узнал все. Потом помахала Рыжику рукой, которой опиралась на косяк, и, высунув язык, состроила ему на прощанье шаловливую гримасу. И пошла прочь. Шла и улыбалась.
— Что тебе смешно?
— Да я и не думаю смеяться. — Она говорила совершенно искренне, не подозревая, что на лице ее все отражается, как в зеркале.
— Но ведь ты смеешься. Я не слепой, я вижу, все вижу. Этот рыжий тебе приглянулся, так что ли? Ох, как приглянулся! А ему и любо — от работы отлынивать. А я его держи тут у тебя под юбкой, пока не помру…
Голос старика звучал резко. Приступ кашля мешал ему говорить, и он почти кричал, усиливая этим кашель.
Рыжик выглянул и быстро скрылся в сенях.
Старик заметил, что ставни закрыты, и хотел распахнуть их. Они не поддавались, и он в ярости сорвал их с петель.
— Не время ставни запирать, сидишь как в тюрьме. Иль тебе есть что прятать?
— Да я от солнца их запираю, — возразила Мариана без тени замешательства. — Ты ж сам вечно стонешь, что у тебя от солнца глаза болят.
— Ничего, я сейчас все вижу. Еще как хорошо вижу…
— Может, ты хочешь, чтоб я ушла? — Мариана спросила это очень спокойно. — Похоже, ты меня прогнать собираешься.
Старик вздрогнул, покачал головой и проговорил упавшим голосом:
— Нет, нет, не уходи. Ты ведь знаешь, я без тебя не могу. — Он протянул ей руку, она было хотела дать ему свою, но не смогла себя пересилить.
— Зачем же ты говоришь мне такое? Все побольней уязвить меня хочешь? Думаешь, ты один мучаешься?
Добрый Мул смешался под градом ее упреков, — он так хотел ей верить, что уже почти поверил ей.
— Все не опомнюсь я после его смерти. Ты уж не взыщи. Как-никак сын родной. Не ужились мы с ним, это верно, но ведь сын… У гроба его стоял, все мальцом его видел, как он, бывало, в кузницу забирался — помогать мне. Совсем еще малолетка был и говорить-то толком не умел. Только я один и разбирался, что он там лепечет. «Бо» — это у него бык так назывался, а лошадь — «ба». Ох и любил он в кузнице торчать! Молоток какой полегче ухватит и давай орудовать — кому лошадь подковать! И смеется-заливается, и все лопочет на своем ребячьем языке, только нам двоим и понятно… Не суди ты меня, Мариана…
Мариана, потрясенная этой исповедью, теперь сама взяла его за руку. Она готова была отказаться от того, другого. Признаться во всем мужу, и пусть он выгонит парня. Теперь она понимала, что никто никогда не даст ей той теплоты и нежности, на которую так щедр был Добрый Мул. В ту минуту ей нужен был только он, он один.
Мариана тихо плакала. Так тихо — он никогда раньше не слыхал, чтоб она так плакала. Старик погладил ее по волосам, они были причесаны на прежний манер, и это больно кольнуло Доброго Мула, но он продолжал гладить ее волосы, и ему мерещилось, что он гладит ее шею, и вот пальцы его сжимаются, он сдавливает сильнее, сильнее — и Мариана перестает плакать. Перестает смеяться. Перестает любить. И он никогда больше не увидит, как она стоит, опершись о дверной косяк, вся устремленная к тому, другому, и что-то говорит ему нежным шепотом…
Больше старик ни на секунду не оставлял их вдвоем. Таскался за ними по пятам, следил за каждым ее шагом. Он не мог всего видеть, но догадывался о многом. И все докучал Мариане своими подозрениями.
Унимался он, только когда она всерьез грозилась, что уйдет от него. Тогда Добрый Мул заставлял себя улыбнуться и обращал все в шутку — мол, это он так просто, чтоб ее позабавить. Как-то вечером старик приказал запереть таверну («нет, нет, никому не открывать»), сам поставил на стол керосиновую лампу и пожелал, чтоб они втроем отужинали все вместе.
— Ну что ты все носишься туда-сюда, Мариана? Небось уж набегалась за день. Надо и поберечь себя. Тебе ведь еще жить да жить… Тащи сюда ужин, мы тут сами управимся. Как ты скажешь, Рыжик?
