Для многих людей этот вопрос в процессе лечения рака поднимается чаще всех остальных. Тем временем различные истории из жизни, равно как и формальные исследования показывают, что вопрос прогноза болезни слишком часто подлежит недостаточному, если вообще хоть какому-то обсуждению между врачом и пациентом.
«Иногда мне действительно хочется знать, насколько мало ей осталось, – лаконично выразился по этому поводу один мужчина, ухаживавший за своей больной раком женой. – Однако в другие дни мне даже думать об этом не хочется. Думаю, что больше всего об этом нужно знать ей самой – это было бы просто по-честному».
Могу себе представить, что если у вас или у кого-то из ваших близких рак, то эти вопросы должны быть вам до боли знакомы. Хотя прогноз и зависит во многом от того, какой орган оказался поражен раком, в какой стадии обнаружена болезнь, и многих других факторов (таких, как наличие сопутствующих заболеваний), довольно часто рак автоматически приравнивают к смерти. Этот страх тяжелым грузом ложится на разум пациентов, так что в каком-то смысле даже поразительно, что вопросы, касающиеся прогноза болезни, звучат в кабинете не так часто, как это можно было бы подумать. Еще более поразителен тот факт, что многие пациенты и вовсе не задают подобных вопросов, даже когда подозревают, что дни их сочтены: и в душе хотят узнать, на какое время им все-таки можно рассчитывать. Печально, но эта тема обсуждается не так часто, как хотелось бы, потому что она слишком сложная и слишком деликатная, как для самого пациента, так и для лечащего его врача.
Будучи человеком, который побывал и по другую сторону этой проблемы, я помню, как моя семья принимала многие решения, касающиеся моей больной бабушки, практически при полном отсутствии какой-либо информации. Мне было десять лет, до учебы в медицинском еще было далеко, и я понимала о происходящем не больше, чем все остальные. Онколог моей бабушки, выйдя из палаты, где она находилась, просто покачал головой и сказал, что надеяться тут не на что. Ее здоровый вид был испорчен сильной желтухой, а знаменитая выносливость и жизненная энергия словно вмиг куда-то испарились. Она была самой настоящей главой семьи, которой больше всего нравилось поболтать, однако теперь у меня разрывалось сердце от того, что она не могла выдавить из себя ни слова, – единственным, на что у нее хватало сил, было время от времени приподняться ото сна, одарить нас взглядом и болезненно улыбнуться. К ее элегантной руке постоянно была подведена капельница. Мы догадывались, что иногда в ней были лекарства для химиотерапии, а иногда – просто соляной раствор. Подносы с едой, которые ей приносили, оставались нетронутыми, так как она потеряла всяческий вкус к пище.
Когда у бабушки обнаружили прогрессирующий рак, то ее положили в больницу, где для лечения рака применялись самые передовые на тот момент достижения медицины, но она оказалась вдалеке от дома в чужом для нее городе, и даже присутствие рядом ее детей не позволяло ей чувствовать себя там, как дома. Четыре стены больничной палаты отгородили ее от мира вокруг, и ей запрещалось ездить домой – таковы были правила того времени. Самое печальное было то, что на самом деле она не получала никакого стоящего лечения в больнице, так как врач сказал, что рак слишком прогрессировал, чтобы пытаться его вылечить, да и в любом случае для этого не было еще разработано никакой подходящей химиотерапии. Однако он так и не предложил этого сам, а моя семья была слишком озабочена повседневными проблемами, связанными с лечением бабушки, поэтому никто даже и не подумал о том, чтобы отправить ее спокойно умирать в домашней обстановке, – а ведь такое решение могло бы стать логичным заключением обычного разговора о прогнозе болезни.
Моя бабушка была чрезвычайно набожным человеком и дни напролет молилась за благополучие своей семьи. Хотя я и была слишком маленькой, чтобы разговаривать с ней об этом, из того, что я знала о ней, а также из подслушанных обрывков разговоров взрослых я понимала, что для бабушки не было ничего лучше, чем вернуться домой и умереть с миром у себя в кровати. Зная про тяжесть ее болезни, я полагаю, что поначалу она сильно расстроилась, так как всю свою жизнь правильно питалась и занималась спортом и много чего еще хотела успеть сделать. Она умела смиряться с любыми превратностями судьбы. И даже если бы ничего не помогло, ее вера была достаточно сильна, чтобы помочь ей принять свою судьбу и волю Божью. Могу себе представить, что она бы с огромным удовольствием предпочла провести последние недели своей жизни в молитвах и воспоминаниях, которые бы навсегда запомнились ее многочисленным детям и внукам. В действительности же она умерла в больничной палате, и ее последней воле так и не суждено было сбыться.
