– Скажите, вам приходилось слышать о Варваре Сергеевне Кроевской?
– Думаю, да, – сразу ответил академик. – То есть сестра никогда не говорила ее фамилии. Но, полагаю, речь идет о женщине откуда-то с севера, с «Сокола», кажется…
– С «Динамо».
– Или с «Динамо». С этой женщиной сестра познакомилась в лагерях, и они много лет дружили. Жива она? – Покровский не ответил, академик продолжил: – Как ее зовут, я хорошо помню, потому что моя сестра тоже Варвара, а моя покойная жена была Сергеевна. Варвара Сергеевна очень помогла моей сестре там, в заключении. Она блатных… гм… блатных женщин остановила, которые на Варвару с ножом пошли. Можно сказать, спасла сестре жизнь. И Варя с ней часто… думаю, не реже раза в месяц. Только странно, я четко помню, что она упоминала церковь на «Соколе»…
Такими несущественными, как бы логичными оговорками, нырками в сторону человек, которому есть что скрывать, часто пытается инсценировать естественность поведения. Довольно часто бывает также, что оперативному работнику это только мерещится.
– Церковь на «Соколе», а жила Кроевская на «Динамо», – пояснил Покровский.
– Ясно. Я спрашивал Варю, почему она не приведет Варвару Сергеевну к нам в гости, я хотел с ней познакомиться. Но Варя отвечала, что Варвара Сергеевна не любит знакомиться с людьми. В каком-то смысле я даже уважаю столь радикальную позицию.
– То есть вы ее никогда не видели?
Академик задумался на мгновение. Благородный профиль, высокий лоб, ясный глубокий взор.
– Думаю, что видел на похоронах. Пожилая незнакомая женщина в черном чуть в стороне. У меня мелькнуло, что это та самая женщина с севера. Не успел к ней подойти, она быстро исчезла. Вы не ответили, жива ли она?
Вежливый, но настойчивый.
– Ее убили, – сказал Покровский.
Академик помолчал. С виду спокойно воспринял.
– Убили… Я, пожалуй, себе налью тоже. Вам?
– Спасибо, у меня еще есть.
– Убили. Прискорбно. Я не будут расспрашивать вас о подробностях. Если они имеют отношение к вашему визиту, вы сами скажете.
– Дело вот в чем: Варвара Сергеевна Кроевская обратилась в Музей древнерусского искусства и предложила в подарок музею икону работы Прохора Чернецова.
Академик взметнул брови – черные, густые, как у генерального секретаря.
– И сказала в музее, что получила ее в подарок от подруги. Не могло ли быть, что она получила ее в подарок от вашей сестры?
– И могло, и не могло, – сказал академик.
– Интересно, – сказал Покровский. – Квантовая механика какая-то. Одновременно и волна, и частица…
– Приятно иметь дело с образованным человеком, – улыбнулся академик. – Сейчас я вам покажу.
Академик подошел к одному из книжных шкафов, вытащил большой предмет, который издалека выглядел как книга, а на деле оказался коробкой из черного картона. Красным шнурком перевязана. Развязал, открыл.
– Вот эта икона, – сказал академик, развернул. Икона еще была завернута в плотную ткань.
Покровский видел такую или похожую… ее несколько раз показывают в фильме о Прохоре Чернецове, глухонемой мальчик прячет ее во время татарского набега, а потом благодаря иконе обретает речь – слезощипательный эпизод! Иконы различать трудно, всегда много золотой и голубой мельтешни, мелких религиозных завитушек, но тут особая резкая композиция. Иисус с раскрытой книгой в руках сидит в кресле на фоне четырех геометрических фигур: прямо за головой золотой круг, за спиной в пол-иконы черный ромб, сам ромб на фоне синего овала, а уж за овалом золотой квадрат. Когда вышел фильм, была даже статья в «Науке и жизни», что этим иконописным сюжетом вдохновились русские авангардисты. Все свое творчество высосали из геометрических фигур. Но они просто воспевали формы, а тут фигуры имеют разные смыслы.
– «Спас в силах» называется этот сюжет, – сказал академик.
– Каждая фигура символизирует какую-то силу, насколько я помню? – спросил Покровский.
– Красное – огонь духа, синее – живая вода, золото – вечность, – пояснил академик. – Это одна из трактовок, есть и другие.
Золото – вечность? Покровский, впрочем, понимал, что по части веры в золото церковные люди от атеистов ушли недалеко.
– Впечатляет? – спросил академик.
– Сложно сказать, – ответил Покровский. – Я в иконах совсем мало понимаю.
– Я тоже, не стану прикидываться. Но вещь очень ценная, признанный шедевр. Я объясню…
Объяснял долго, подбирая слова… Да, эта икона принадлежала лично Варваре Александровне Харитоновой, один из дедов, ведущий химик своего времени, завещание расчертил, как таблицу Менделеева: какому члену семьи какую именно ценность. Поэтому, когда сестра объявила о решении подарить икону подруге, академик Михаил Александрович не счел возможным препятствовать. И оснований не имел, и возможным не счел. Но попросил все же сестру некоторое время подумать, рассмотреть вариант с передачей иконы как раз в музей.
– Только я предлагал Третьяковскую галерею. Такому объекту нужен музей высшего статуса.
– И что же Варвара Александровна?
