– Ты вообще давно иконами интересуешься?
– Я… Нет. Совсем не интересуюсь.
– А что ты второго мая у Ивана Брата спрашивал о Прохоре Чернецове?
Бадаев заерзал, а Жунев затянулся поглубже да выпустил в лицо Бадаеву густую струю дыма. Тот раскашлялся.
– Хрен ли про икону Брата расспрашивал?
– Это я из вежливости.
– Ты думаешь, Ивану Брату интересна твоя вежливость? Ты кусок говна, а он олимпийский чемпион.
– Вы почему меня оскорбляете…
Попытался плечи расправить. Ответа не дождался, только следующего вопроса:
– Откуда о Чернецове знаешь?
– Фильм был.
– Ты видел?
– Нет. В «Кинопанораме» показывали отрывки. А тут вдруг Кроевская говорит, что у нее древняя икона. Я говорю: вы, возможно, заблуждаетесь, Варвара Сергеевна, это нужно проверить.
– Как дала икону, расскажите подробнее, – велел Покровский.
– Я чайник грел на кухне, она вышла…
– Во сколько?
– Во сколько… Часов в девять вечера. Я только пришел с ЦСКА – в бассейне был.
В бассейн, Покровский, в бассейн! На Урале плавал каждый день, думал, что вернется в Москву, и там сразу в бассейн, установит расписание, хоть раз в неделю. Невесомость и прохлада…
– Записан в бассейн? – спросил Жунев.
– Н-нет… Мы можем неофициально, сотрудники.
– Все?
– Нет, только из руководства.
– Ты разве руководство? – спросил Жунев.
– Конечно! Я контролирующая инстанция, на мне такое хозяйство, все проверь…
Вроде успокоился Бадаев, а как лоб решил почесать – видно, руки трясутся.
– А что сказала? По порядку, что она сказала, буквально. «Колян, – сказала, – дельце есть?» Или как?
– Сказала: «Николай, у меня к вам дело». Что у нее есть древняя икона, а сейчас ей понадобились деньги, и не знаю ли я, через кого продать.
– А почему она именно к вам обратилась?
– Она же знает, что я на хозяйственной должности. Я вот унитаз нам какой достал. Не обратили внимания?
Это было фиаско. Покровский решительно не заметил, что в квартире номер тринадцать особый унитаз. Пропустить такую деталь!
– Это я достал, – продолжал Бадаев.
Даже элементы какие-то победительного хвастовства промелькнули, совсем неуместные в его грустном положении. Как все-таки человек одновременно трогателен и ничтожен. Животные-птицы тоже трогательные, часто бывают бессильными, но такими ничтожными не бывают.
– И зачем же она решила продать икону?
– Сказала, нужны деньги.
– Тихой старушенции? – это Гога Пирамидин спросил.
– Я не знаю, на что, она не сказала.
– А вы были уверены, что Голиков разбирается?
– Мирослав Анатольевич во всем разбирается, – и снова в интонации удивительные чудеса, момент гордости, тайной уверенности в том, что мой хозяин тебе не чета.
– И что вы ему сказали? Старуха дала икону и гикнулась, можно теперь целиком деньги забрать? – спросил Жунев.
– Нет… – начал Бадаев.
– Или правду сказал: дескать, грохнул соседку, а у нее икона.
Тут Бадаев сбился.
– Залупу проглотил? – спросил Гога Пирамидин.
Бадаев молчал, подбирал слова.
– Вас спросили, не проглотили ли вы чего-то лишнего, – с нажимом сказал Покровский.
– Нет. Я сказал Мирославу Анатольевичу неправду. Подумал, если я скажу про убитую соседку, он не захочет связываться. Поэтому я сказал, что получил икону от знакомого артиста.
– И Голиков тебе поверил?
– Да… – чуть-чуть неуверенный ответ.
Если действительно Бадаев Голикову наплел про актера, то хрен, конечно, опытный Голиков своему облупленному соратнику поверил. Просто решил не суетиться, не разоблачать вранья, проверить.
– А спрятать икону подальше, подождать, пока шухер с соседкой пройдет, а потом уж попробовать реализовать ее? – спросил Покровский. – Тогда бы никто не связал икону с убийством.
– Они и не связаны, – быстро сказал Бадаев.
– Что ты за него страдаешь, Покровский! – удивился Гога. – Если бы затихарился, мы бы икону сейчас не нашли.
– Покровский гуманист у нас, ты забыл, – сказал Жунев.
– Я не гуманист, мне просто обидно за логику.
– Нет, ты, сука, гуманист! – рявкнул Жунев и саданул кулаком по железной столешнице, она загудела.
– Хорошо-хорошо, гуманист, – согласился Покровский. – Но Голиков разве гуманист? Он ведь мог обмануть вас, Бадаев.
– Э-э-э…
– Икону настоящую, Прохора Чернецова, себе забрал, а вам вернул копию, – пояснил Покровский.
– Не может быть. Мирослав Анатольевич – честный человек.
– Армеец, хрен ли! – хохотнул Гога.
– Как бы он копию сделал? – забеспокоился Бадаев. Хотя не об этом бы ему сейчас беспокоиться.
– Он не сам, конечно, – сказал Покровский. – Он отдал Пендерецкому.
Фамилии «Пендерецкий» Бадаев, может быть, и не слышал, но она произвела впечатление.
Одно дело отпираться от убийства в отсутствии прямых улик. Другое дело – мысль, что друг Голиков кинул, увел главную добычу, спрятал до лучших времен в надежном месте.
Стал бы Голиков так жестоко обманывать верного слугу? Осведомленного человека… Много о нем узнал Бадаев за годы плотного взаимовыгодного сотрудничества.
В любом случае, куда было идти простому хозяйственнику с окровавленным Прохором Чернецовым в руках? Просто с улицы на тот же Арбат к антиквару? Там бы с большей вероятностью, мягко говоря, надули.
