— Спасибо за совет. Он мне будет на большую пользу. Именно о поездке к хану я хочу с тобой поговорить. Поручил мне государь мой великое посольство к хану справить и повелел допомоги твоей, Хозя Кокос, просить. Ведом ли тебе нрав хана, как говорить с ним надобно, как заставить его к делу нашему приклониться. Знаешь, верно, ты, что сие посольство к крымскому властителю от нас первое, и по неведомой тропе мне вести его буде трудно. Великий князь Иван Васильевич повелел челом бить тебе — будь нашим проводником.
Кокос принял просьбу спокойно, как будто заранее знал о ней. Он слегка наморщил лоб, погладил бороденку.
— Нрав хана мне ведом — это верно. Посоветовать кое в чем могу, да не прочь поехать с тобой в Солхат при посольстве. Скоро ли потребен я буду для дела этого?
— Одну седьмицу переждем да и поедем с богом. За эти дни потребно мне быть у Исайки в Мангупе, одначе докуку эту на тебя возлагать не смею. Туда Никита сын Чурилов меня проводит.
— В Мангуп мне давно надобно, да одному неспособно было, — заявил Кокос. — Если позволишь, я с тобой поеду и дорогу наилучшую укажу.
— Вот и спасибо! — воскликнул Никита Чурилов. — А то я дороги туда как следует не ведаю.
Ночевать гости остались у Хози. Идти по городу в такую темень было опасно, да и нежелательно попасть к стражникам за позднее хождение.
Ничто в какой бы то ни было части Европы не превосходит ужасной величественности Мангупа.
Из Кафы Никита Беклемишев, Чурилов, Шомелька и Хозя Кокос направились в Мангуп.
Вечером Шомелька записал в своей памятной книжице:
«Путь был зело труден и долог, и только на второй день к вечеру достигли мы Мангупа. Князь Исайя встретил боярина тепло и приветливо, и хотя устали мы все, одначе почти до рассвета князь с боярином говорил, а я бродил по Мангупу.
Такого дикого и неприступного места сроду я не видел, хотя побывал во множестве мест. Крепость Мангуп-ская на высоченной скале расположена, и входить в нее можно только с одной стороны, с северной, а другие три стороны кончаются обрывами по сорок саженей, а то и глубже. Страшно смотреть с крепости и увидеть внизу человеков величиной с козявку.
Княжество Мангупское не очень велико, одначе и не мало. Все земли вокруг крепости, на сколь хватает взор, принадлежат князю Исайке. Люди княжества виноградом промышляют, а больше всего разводят овец. Здесь истинно страна пастухов, и выгода от того не малая. Еще вокруг много леса, он зело велик, и древа крепки. Люди князя этот лес також промышляют и продают его в Кафу на потребу для строек».
Площадь перед храмом св. Елены и Константина до краев заполнена оживленным людом. Чурилов и Беклемишев попали в княжество Мангуп как раз под престольный праздник святой Елены и святого Константина[51], которые почитались главными покровителями мангупцев.
Храм не мог вместить всех пришедших на моление, и потому разноликая толпа возносила молитвы своим святым прямо в ограде базилики и на площади перед входом в храм.
Торжественная обедня приближалась к концу, все ждали выхода владетельного князя. Наконец, широкие двери церкви распахнулись, звонари на колокольне ударили во все колокола. На паперти появился князь Исайя. Толпа расступилась перед ним, раздались крики:
— Зито деспот! (Многие лета повелителю!)
— Да сохранит тебя Панагия Феотоку![52]
— Слава севасту! Слава Катерино!
Рядом с князем стояла его дочь, княжна Екатерина, высокая, стройная девушка двадцати лет. За нею, чуть поодаль боярин Беклемишев, а слева от князя Никита Чурилов.
Князь поднял руку, призывая к тишине. Шум мгновенно стих, и Исайя заговорил:
— Люди мои! Поздравляю вас со святым и пребольшим праздником нашим. Придет время, и все мы предстанем перед господом богом и судом его праведным, там все мы станем равными и будем равно отвечать за деяния свои. Пусть жизнь наша будет безгрешной, мы должны проводить ее в труде и послушании, свято хранить верность православной церкви, и да помилует нас пресвятая Деспина![53] Сегодня в нашем граде гостят люди из дальней Московской земли, они приехали от царя Иоанна, они такие же православные, как и мы с вами. Прошу почитать их так же, как и мою семью.
— Слава гостям московским! Слава другам православным! — раздалось в толпе.
Исайя сделал несколько шагов, народ расступился перед ним, образуя широкий проход, по которому проследовали за князем его дочь и два русских гостя.
Во дворце князя гостям был предложен предобеденный отдых. Боярина Беклемишева и Никиту Чурилова положили в одну спаленку, Хозю Кокоса и Шомельку — в другую.
Никита Беклемишев, не раздеваясь, присел к окну и, подперев щеки руками, облокотился на подоконник. Он долго молча смотрел на улицу.
— О чем закручинился, Никитушка? — душевно спросил его Чурилов.
— Вспомнилась Настасья моя, царство ей небесное, и грустно стало мне.
