Прежде я не был знаком с Абрамовым, но примерно за год до того мы обменялись письмами. Первым, прочитав мою книжечку, написал Федор Александрович. Немного, но тепло, одобрительно, как-то так, что даже и замечания мне, никому тогда не известному молодому писателю, казались похвалой. До самых последних дней он находил время читать молодых и писать им, когда ему нравилась книга. Как, из каких запасов выкраивал он для этого часы, я теперь не пойму, у меня это получается плохо. Недавно, разговорившись с новосибирцем Николаем Самохиным, я узнал, что и у него есть письма от Федора Александровича: вот так же случайно наткнулся на рассказ, увидел в авторе писателя и тут же, не откладывая на потом, как это было со мной, отозвался двумя страничками, способными окрылить кого угодно. Еще бы! - сам Абрамов заметил и благословил. Он да еще Василь Быков никогда не гнушались свой огромный писательский авторитет опускать до маленького, казалось бы, дела - до незапрашиваемого отзыва и читательского порыва. Много раз и у меня, и при мне он спрашивал: есть молодые? есть молодые? - для него было чрезвычайно важно, в чьи руки после нас попадет литература, которая в великих мучениях, в том числе и в его мучениях, снова соединилась с совестью и правдой.
О мучениях. Однажды я спросил у Абрамова, насколько трудно было в ту пору, когда литература еще считалась уделом сочинительства, писать «Вокруг да около». Он ответил (не буду ставить его слова прямой речью, потому что могу ручаться лишь за смысл, но не за порядок слов), что писать правду всегда легче, чем неправду; труднее печатать ее. Но и напечатать - не самое сложное, труднее же всего, когда свой брат писатель и читатель, выросший на фигурах умолчания и красивых заменах, отвыкший от полной правды, считает ее не подходящим для искусства, неэластичным материалом, который грубостью и прямолинейностью губит форму и не производит должного впечатления. На 50-летии Василия Белова в Вологде в 1982 году Федора Александровича не было, он тогда болел, но помню, как в одной из приехавших на юбилей групп, состоящей из московских гурманов, заявлено было, что Абрамов своим известным письмом к односельчанам оклеветал русский народ. Великая боль от зла равнодушия и бесхозности земли принята была за действие во зло. Как будто можно оклеветать народ! Как будто писателю, если бы даже он задался подобной целью, это по зубам! Меня возмутили не тон и не формулировка, даже не присвоенное право говорить от имени народа, все это в избытке всегда водилось и не переведется, но то, как высоко поднялось это патронажное мнение: на юбилей к Василию Белову случайные люди попасть не могли. Позднее в других, не менее авторитетных устах, я слышал его и в адрес Юрия Бондарева, и в адрес Виктора Астафьева но поводу «Игры» и «Печального детектива», и всякий раз, когда с непререкаемостью высшего судьи произносилось это «оскорбление интеллигенции», «оскорбление народа», всякий раз вспоминал я слова Федора Александровича о том, что правде, входящей в литературный салон, где любят толковать о правде, обидней всего быть неузнанной.
Во время того же съезда, когда я познакомился с Абрамовым, спускаюсь я в магазинчик в гостинице «Россия» -навстречу Федор Александрович с новенькой пишущей машинкой. К той поре я свою машинку расколотил так, что вместо кириллицы она стала выбивать латынь, и при виде желанного инструмента обрадовался:
- Продают?
Абрамов, приостановившись, хмыкнул:
- А у тебя талон есть?
- Какой талон?
- Талон надо было взять в правлении. Не взял?
- Не взял. Не знал. Попрошу - может, дадут по писательскому билету.
- Не дадут. - Он вдруг взял мою руку и вставил в нее ручку от машинки. - Бери. У меня есть.
Я пробовал отказываться, протестовать - не тут-то было. Федор Александрович так глянул на меня (а когда он сердился и взглядывал исподлобья, сразу становился выше любого при своем небольшом росте), что я сдался и принялся бормотать благодарности. Вправду, получить такой подарок от Абрамова было, конечно, лестно.
- Бери, бери, пользуйся. Машинка в нашем ремесле не главное, но и без машинки нельзя.
И до сих пор жива у меня и служит немецкая «Эрика», так неожиданно и счастливо доставшаяся от Федора Александровича.
Он любил, когда съезжались в Москве, собирать своих, кого выделял и кому доверял. Помню большой апарта-ментный номер в гостинице «Россия», заказанный в ресторане ужин, среди гостей Феликс Кузнецов, Василий Белов, Борис Панкин. Абрамов и Белов только что схватывались в жестоком споре, схватывались по-северному цепко и горячо, еще не остыли, и Василий Белов торопливо набирает по телефону вологодский номер.
- Ольга, - сердито говорит он жене. - Приезжай. Скорей приезжай, меня тут Федор обижает. Какой-какой?! Абрамов. От него звоню, от Абрамова. И Людмила Владимировна здесь, привет тебе передает.
Абрамов исподлобья косит на Белова, и когда тот опускает трубку, не отстает:
- И Ольга тебе не поможет. Нет, брат, хватит шептаться по углам, вслух говорить надо.
- Я что - не говорю?! - взрывается опять Белов. - Я что, отмалчиваюсь?
