- Шутки не понимаешь, степной жеребенок. Из-за твоей дикости не только нам с тобою, но и многим другим досталось ни за что.
И, сплюнув, отошел в сторону. Савмак смекнул, что драки между ними больше не будет, и несколько отмяк. Подходили и уходили другие, как-то странно посматривали на него, но никто уже не смеялся над ним, не лез со злыми шутками.
Потом его подозвал один из дядек-воспитателей, дал ему лопату и повод на задний двор, где стояли кони.
- Убирай навоз и складывай в кучу. Потом перетаскаешь на телегу.
С этой грязной работы началось его знакомство с военной службой.
5
Атамаз часто кичился своим умением драться и обижал многих, но тем не менее был близок с большинством товарищей. После драки с Савмаком он стал степенней, сдержанней, уже не лез всюду с едкими шуточками и колкими насмешками. Урок, полученный от новенького, пошел ему на пользу. Но, встречаясь с Савмаком, он смотрел на него своим высмеивающим взглядом, на губах змеилась усмешка, а козлиные глаза еще более суживались.
"Чего он на меня так смотрит? - спрашивал себя Савмак.- Словно хочет сказать обидное или таит против меня зло!"
Однако никто ничего обидного не предпринимал против Савмака. "Дикого человека", как называли его воспитанники, не трогали, но и дружить с ним тоже никому не хотелось. И первое, что осознал в первые дни своей новой жизни молодой воспитанник, это то, что он остается среди всех одиноким. То ли боязнь его диких вспышек, или осуждение за нелепую драку, от которой пострадала многие, а может, и некоторые странности в характере новичка как-то отталкивали от него всех. Да и он скорее был доволен тем, что его никто не трогал, нежели жаждал общения с товарищами, и не делал никаких попыток сдружиться с кем-либо. Хотя и не бежал от людей, всегда находился рядом о ними, но не как участник их бесед, а как случайный молчаливый свидетель. Широко раскрыв свои зеленоватые простодушно-ясные глаза, он в детской непосредственностью наблюдал товарищей и внимал их рассказам. Эту особенную детскость замечали все и считали ее признаком деревенской незрелости. Рослый и неуклюжий Савмак оставался большим ребенком, верил всему, шуток не понимал. Он не умел вести бесед о том, что ест царь и сколько у него золота в подвалах, какой сорт дерева дает наиболее хлесткую лозу и как богачи и их сынки проводят время в домиках гетер около порта. Но не пропуская ничего, что слышал, а после долго думал над услышанным, старался понять, почему оно такое, а не Другое.
- Синдские женщины очень горячие,- доверительным шепотом сообщал товарищам Атамаз, кося своими блудливыми глазами.
Все хохотали. Улыбался и Савмак, не зная, собственно, чему смеется.
Зато с увлечением предавался борьбе, бою на деревянных мечах и тупых копьях. Ему страстно хотелось стать настоящим воином, таким, как покойный дед, и хоть немного походить на начальника школы. Он даже нюхал серую накидку, что ему выдали, чтобы убедиться, что и она пахнет старым сукном, как и хламида Фалдарна. Этот суконный запах представлялся Савмаку обязательной принадлежностью подлинного воина, как и умение владеть оружием. Каждое занятие воспринималось им как состязание, он загорался, как никто, стараясь во что бы то ни стало победить противника.
- Ну просто дурной он, дикарь-то наш,- с недоумением переговаривались ученики, собираясь, как обычно, у колодца.- Сегодня я стараюсь как-нибудь время провести до обеда, копье о копье стук да стук! А тут мне дали в противники его. Насел он на меня, глаза выпучил, зубы ощерил, сопит, ну точно как тогда, во время драки с Атамазом. Я ему говорю: не жилься, мол, больше каши за это не дадут. А он как взбесился! Пришлось защищаться. Так он не успокоился, пока не вышиб у меня из рук копье.
- Горячий! А почему? Дурной еще. Сырой парень!
- И я говорю - сырой он... На, думаю, жри, - и бросил копье на землю, чтобы отвязаться. А он скалит зубы, словно дитятко. Вот, говорит, я победил тебя! Одним словом - степняк.
Но "сырой парень" и "степняк" не понимал всего этого, далекий от притворства и обмана. Делал, что велели. Всегда был во власти одного почти бессознательного стремления - не уступать никому.
В простых житейских делах не разбирался совсем, да и не замечал их. Ел с жадностью все, что давали. Спал сном убитого. Выполнял работы, даже самые грязные, со стоицизмом и безропотностью, на диво не только товарищам, но и воспитателям. Никогда ни на что не жаловался. И никто но догадывался, что он тоскует по затерянной среди полей деревне, где он бегал по степи вокруг пчельника деда. И позже, когда стал быстро мужать, изменился мало, продолжал оставаться все тем же простодушным деревенским мальчишкой.
- Не поймешь его,- обсуждали ребята.- Попроси у него клок волос вырвет из головы и даст. А попробуй мечами рубиться - убьет! Сразу становится словно бесноватый. Просто не понимает, что этого никому не надо!
- А я слыхал, что у него дед колдуном был и он сам кое-что понимает в магии.
