— Что мы можем знать о наказании Господнем? — задал Евфимий риторический вопрос. — Церковь уже дала свою оценку его злодеяниям, но если у тебя имеются к нему претензии, — мотнул митрополит головой в сторону, всё еще сидящего за оцеплением низложенного (теперь в этом не было никаких сомнений) Патриарха, — то поступай соразмерно своему разумению. То, дела мирские и нашей матери Церкви уже не касаются.
— Не знаю, — пожал плечами диктатор, — есть ли в твоих словах резон или нет. Но у меня своё видение мира и своё видение высшей справедливости.
— Каждый, да несет сам крест свой на раменах27 своих, — почти прошептал старший лейтенант генералу и осенив того крестом, степенно побрел в хвост той очереди, что стояла в белую кабинку голосования.
Процесс голосования не занял много времени. Минут за сорок всё было завершено. Подведение итогов голосования велось на глазах у всех, поэтому о каких либо махинациях не могло быть и речи. Из 711-ти заявленных делегатов, в голосовании приняло подавляющее большинство. Малая часть, уличенная в блуде телесном, с позором покинула Собор, что никак не сказалось на общих результатах. Еще минут пятнадцать ушло на сортирование поданных голосов. Стопка, куда откладывали голоса за то, чтобы простить оступившегося Патриарха была ничтожно мала. Пока Секретариат оформлял итоговый протокол, прошло ещё какое-то незначительное время. Наконец, Местоблюститель, опять нацепив на нос очки, взял в руки бумагу и торжественным голосом возвестил всем собравшимся:
— Глас народа — есмь глас Божий. А посему, я — грешный и недостойный раб Божий, объявляю его итоги. Из 711-ти делегатов в голосовании приняли участие шестьсот девяносто пять душ, а значит, необходимый минимум для того чтобы голосование было признано состоявшимся был набран. Из 695-ти бюллетеней, два бюллетеня были признаны Президиумом испорченными и неподлежащими учету. Из оставшихся 693-х бюллетеней, голоса были распределены следующим образом: за прощение Патриарха и снятия с него обвинений проголосовало одиннадцать душ; за низложение Патриарха, а также снятия с него сана проголосовало 6естьсот восемьдесят две души. Я, как Председатель Президиума и Комиссии по голосованию, утверждаю, его итоги и скрепляю их Большой Патриаршей Печатью. Бывший Патриарх Нафанаил! — обратился он и простер руку в повелительно жесте к понуро сидящему и уже ничего хорошего не ожидающему в свой адрес человеку, ещё вчера управлявшему самой большой православной общиной в мире. — Встань! И прими волю Господню со смирением, как и подобает христианину!
Бывший пастырь православных христиан, проживавших на одной седьмой части суши, тяжко встал, уже зная, чем сейчас окончится процедура низложения, а потому стал затравленно озираться, гадая, кто из клириков подойдет к нему, чтобы снять ризы, клобук и забрать кипарисовый пастырский посох.
— Объявляю тебя низложенным, лишаю священнического сана и изгоняю из лона матери нашей Православной Церкви! По воле Господней, да сбудется сие! — пристукнул митрополит посохом о каменный пол Храма, да так, что искры от удара полетели во все стороны.
Нафанаил ждал, что по Уставу, кто-то из верховного клира подойдет к нему и предложит добровольно снять с себя святительские одежды, но этого не произошло. Вместо установленного регламентом обряда по низложению церковного иерарха, на него тут же набросились те, кто еще час назад мужественно охранял его тушку от разъяренной толпы. После недолгого сопротивления, они, буквально содрали с него патриаршие ризы, оставив его в одном подряснике, и вырвали из рук посох, по преданию принадлежащий самому Святителю Петру. Затем, подхватив под руки, как загулявшего пьянчужку, начали выволакивать из Храма под свист и улюлюканье делегатов и гостей Поместного Собора.
Афанасьев, недолго думая, вытащил из нагрудного кармана коммуникатор, включил его и почти не глядя на экран, быстро набрал хорошо уже знакомый номер, не обращая внимания на сообщение о пропущенном вызове. Откуда были звонок, он и так мог догадаться. От единственной и неповторимой. На том конце тут же отозвался Тучков:
— Слушаю, товарищ Верховный.
— Палыч, ты где? — скороговоркой спросил Афанасьев.
— Как и положено. У Храма Христа Спасителя, — обстоятельно доложил тот.
— Обстоятельства немного изменились, — хотел было пуститься в объяснения Валерий Васильевич, но Тучков не дал ему договорить.
— Я знаю. У нас тут микрофоны стоят. Мы всё слышим.
— Вот и хорошо, — почти не удивился диктатор. — Тогда, слушай новую вводную. Сейчас к вам с восточного входа выволокут бывшего патриарха, так вы уж там примите его, как и положено с подозреваемым в убийстве.
— Понял. Принято. Определим его к остальным.
— Каким остальным? — не понял Афанасьев.
— Ну, к тем, кто полтора часа назад выскакивал оттуда, — пояснил жандарм.
— А тех-то за что схомутали? — продолжал недопонимать Верховный.
— Так, вы же сами давали наказ «всех впускать — никого не выпускать».
— А-а-а, — наконец стало доходить до Афанасьева. — Тогда, ладно. Разрешаю и с этими сластолюбцами погутарить по душам.
