Всеволод Соловьев так и остался в тени своих более знаменитых отца (историка С. М. Соловьева) и младшего брата (философа и поэта Владимира Соловьева). Но скромное место исторического беллетриста в истории русской литературы за ним, безусловно, сохранится. Помимо исторических романов представляют интерес воспоминания
Шатровъ никогда не принадлежалъ къ кружку декабристовъ и не имлъ никакого понятія о ихъ фантастическихъ планахъ, стоившихъ жизни и счастья столькимъ идеально настроеннымъ молодымъ людямъ, достойнымъ лучшей участи. Мало того, если бы онъ даже зналъ обо всхъ этихъ замыслахъ — онъ непремнно ушелъ бы подальше, такъ какъ, несмотря на свои двадцать пять лтъ, былъ человкъ разсудительный. Онъ вовсе не былъ равнодушенъ къ благу человчества, но уже достаточно ясно начиналъ понимать, что приближеніе къ этому благу можетъ достигаться не насиліемъ и преступленіями. Онъ уже не разъ даже, въ отвлеченныхъ спорахъ со своими старыми товарищами и новыми пріятелями, горячо доказывалъ, что возможный на земл рай придетъ только тогда, когда каждый будетъ энергично, неуклонно и честно исполнять принятыя на себя обязанности. «Дло не въ форм, а въ сущности, — говорилъ онъ, — не въ учрежденіяхъ, а въ людяхъ, только въ людяхъ».
Самъ онъ былъ полонъ силъ и энергіи, и питалъ въ себ очень хорошія намренія. Онъ однимъ изъ первыхъ окончилъ курсъ въ Царскосельскомъ лице и уже около пяти лтъ находился на государственной служб. Преобладающей его страстью было честолюбіе, но не мелочное, не способное ради достиженія своихъ цлей на сдлки съ совстью. Онъ ршилъ во что бы то ни стало добиться очень высокаго служебнаго положенія и закончить свое жизненное поприще, заслужить славу честнаго и полезнаго государственнаго дятеля. Достигнуть этого онъ полагалъ возможнымъ посредствомъ неустаннаго, разумнаго труда.
Таковы были его молодыя мечты и уже начинало казаться, что он могутъ превратиться въ дйствительность. Онъ былъ на отличномъ счету, на него смотрли, какъ на дльнаго, трудолюбиваго и многообщающаго молодого человка.
Онъ не чуждъ былъ литературы, любилъ ее и высоко цнилъ ея представителей. Товарищеская дружба связывала его съ Пушкинымъ, Дельвигомъ и другими талантливыми молодыми писателями — онъ любилъ съ ними сходиться и бесдовать. Но это удавалось ему не часто, такъ какъ служебныя занятія поглощали почти все его время.
И вдругъ, въ мрачные «декабрьскіе» дни, у него былъ сдланъ обыскъ, а самого его увезли и посадили въ Петропавловскую крпость… Какимъ образомъ произошло это, какъ очутилось его имя въ спискахъ заподозрнныхъ — онъ никогда этого не могъ узнать. Кажется просто второпяхъ была произведена «описка»: замна двухъ-трехъ буквъ фамиліи, — его приняли за другого. Близкихъ, вліятельныхъ родныхъ у него не было, прочныхъ связей онъ не усплъ еще себ устроить, — хлопотать за него было не кому. Боле года высидлъ онъ въ крпости. Наконецъ его выпустили, Онъ оказался на свобод, но тотчасъ же убдился, что, несмотря на всю его невинность, возвратъ къ прежнему невозможенъ.
Потомъ, уже много лтъ спустя, онъ узналъ, что у него были враги, о существованіи которыхъ, по молодости своей и неопытности, онъ даже и не подозрвалъ. Въ своей служебной карьер онъ кой кому «слъ на шею». Слъ на шею людямъ съ большими связями, съ сильной роднею, — и вотъ воспользовались первой возможностью «странить» его. Несмотря на его освобожденіе за отсутствіемъ какихъ-либо уликъ, его благонадежность все-таки осталась подъ большимъ сомнніемъ. Въ конц концовъ et haut creu о немъ было сказано, что его «знать не хотятъ» — и эта фраза оказалась его вчнымъ приговоромъ. Если бы онъ своевременно узналъ дйствительное положеніе своихъ длъ, то можетъ быть, и нашелъ бы какую-нибудь возможность очистить себя отъ клеветы. Но онъ ничего не зналъ. Онъ видлъ только, что вокругъ него все рушится, что его преслдуютъ одна за другой неудачи.
Однако, полный силъ и способностей, страстно жаждавшій дятельности, — онъ не могъ признать себя побжденнымъ, не могъ уйти въ бездйствіе. Онъ началъ метаться во вс стороны, переходилъ изъ одного вдомства въ другое, работалъ неутомимо. Полезность его работы признавалась, отъ этой работы не отказывались, но ходу ему совсмъ не давали. Вдь его «знать не хотли», а потому разв была какая-нибудь возможность пустить его впередъ…
Пятнадцать лтъ бился онъ какъ рыба объ ледъ, работалъ за двоихъ, стараясь подавлять въ себ голодъ и жажду своего законнаго честолюбія, стараясь не думать о вопіющихъ несправедливостяхъ, которыхъ онъ былъ какимъ-то злополучнымъ центромъ. Вс лучшія силы, вс лучшіе годы жизни ушли на эту безплодную борьбу и, въ конц концовъ, уже сорокалтнимъ человкомъ, онъ увидлъ, что ничего не достигъ и, очевидно, ни чего и не достигнетъ.
Многіе его сверстники, способности которыхъ были совершенно ничтожны передъ его выдающимися способностями, уже сдлали блестящую карьеру, получили большое вліяніе и твердо и спокойно поднимались по лстниц всевозможныхъ отличій. А онъ оставался все тмъ же незамтнымъ, темнымъ работникомъ: труды его пропали даромъ.
