Когда мы выходим на Мейн-стрит, я удивляюсь тому, насколько здесь людно для утра четверга. Двери магазинов постоянно открываются и закрываются, а в кафе вдоль улицы почти нет свободных столиков. Умиротворяющая пустота жилых улиц сменилась сдержанным оживлением.
— Здесь вообще кто-нибудь работает? — бормочу я и тут же жалею о презрительной нотке в голосе.
Пейсли совершенно серьезно отвечает:
— Только не курортники. Они здесь в отпуске. Мама и папа работают.
— Конечно, они работают! — говорю я, отводя Пейсли в сторону от перевозбужденного джек-рассела, рвущегося с поводка. — Поэтому у тебя есть я.
Внутри кафе мы стоим перед гигантским меню, висящим на стене и напоминающим школьную доску, но надписи на нем настолько четкие, что мне кажется, что это на самом деле краска. В кафе нет никого, кроме меня и Пейсли. За стойкой человек в белоснежном халате склонился за прилавком с твердым мороженым. В меню значатся двенадцать сортов, все домашнего изготовления, и множество добавок. Тут же стоит машина для мягкого мороженого с рычажками для шоколадного, ванильного и смешанного, и два вида фруктового мороженого на выбор. В самом центре меню, в рамке с зубчатыми краями, напоминающей ярко-голубую звезду, значится фирменный вкус заведения: шоколад-карамель-попкорн.
— Мне два шарика со вкусом арахисового печенья, — говорит Пейсли, но ее слова пролетают мимо моих ушей.
Я все еще разглядываю меню, на котором в ярко-голубой рамке значится то, чего я никогда бы не стала заказывать. Но я чувствую этот вкус во рту, и он обволакивает мой язык, словно воспоминание.
— Всегда проси вафельный рожок. — советует Пейсли, и я заставляю себя оторвать взгляд от меню и посмотреть на нее. — Мистер Дженкинс снизу заполняет их твердым шоколадом, чтобы мороженое не подтекало.
— Секрет фирмы, — говорит человек за прилавком, и его глубокий, хрипловатый голос возвращает меня к реальности.
Он выпрямляется и чуть наклоняется вперед через стеклянный прилавок, чтобы улыбнуться Пейсли:
— Но твоя подруга и сама скоро это узнает.
Ему, пожалуй, за пятьдесят, румяные щеки покрыты черными точками щетины. На хрустящем белом халате витиевато вышито имя: Лу Дженкинс. Я поднимаю взгляд и смотрю ему в глаза — карие с добрыми морщинками вокруг уголков. В этот момент выражение его лица меняется, добродушие уступает место чему-то среднему между благоговением и ужасом.
— Зоуи? — бормочет он.
Прежде чем я успеваю сообразить, что ответить, раздается звонкий голосок Пейсли:
— Это Анна Чиккони. Она из Бей-Ридж, это в Бруклине, Нью-Йорк. Анна — моя няня на это лето.
Лу Дженкинс чуть отступает назад, чтобы разглядеть меня получше. Он проводит ладонью по лицу, и этот жест заставляет меня вспомнить, как на днях на пляже Кайл-спасатель заглянул под мой зонт и точно так же странно провел ладонью по глазам и щекам:
— Кто такая Зоуи? — нервы стягиваются в тугой клубок, я неловко собираю волосы в хвост, снимаю резинку с запястья и сворачиваю на макушке неровный пучок.
— Зоуи Спанос пропала в прошлом январе, — сообщает Пейсли. — Никто не знает, что с ней стало.
— Какой ужас! Она из Херрон-Миллс?
— Выросла здесь, — объясняет Лу; его лицо еще не обрело прежнего радостного сияния, но он хотя бы перестал смотреть на меня как на привидение. — Она училась в колледже, приехала домой на зимние каникулы. Пошла отмечать Новый год, и больше родные ничего о ней не знают.
— И я похожа на нее? — спрашиваю я — желание задать очевидный вопрос жжет горло.
Пейсли радостно кивает, словно речь идет о какой-то игре, а не об очень странном совпадении:
— Наверное, это из-за твоей прически. И лица.
Я смеюсь. Внутри все начинает кипеть от напряжения, и с моих губ резким щелчком, словно лопнул пузырь жвачки, срывается:
— Из-за прически и лица?
Лу чуть склоняет голову набок:
— Когда волосы подняты, сходства меньше. И у нее более смуглая кожа. Но вы вполне сошли бы за сестер, — улыбается он. — Прошу прощения. Не хотел ставить вас в неловкое положение. Мы тут в Херрон-Миллс все немного на взводе с тех пор, как Зоуи пропала.
Я мысленно возвращаюсь к новогодней ночи. Прошло почти полгода. Я не то чтобы специалист по пропавшим девушкам, но вполне уверена, что после стольких месяцев шансы, что она еще жива, наверное, довольно невелики.
— Я могу угостить вас мороженым, дамы? — спрашивает Лу, и энергия наполняет его голос, словно он стоит у невидимого штурвала и готов направить нас по новому курсу. — Или, может быть, кофе? Чай?
