Сквозь слезы смотрел я вслед санитарной машине, увозившей Петра Романова.
...Вечерело. Моросил мелкий дождь. Шум боя затихал. Но санитары все еще подносили раненых. Мимо санитарной палатки провели несколько групп пленных немцев. В лесу, на поляне, возле походных кухонь, хлопотали старшины и повара - они торопились отправить на передовую горячую пищу.
Артиллеристы меняли свою позицию.
Я доковылял до грунтовой дороги и, присев на пенек, стал поджидать санитарный фургон. Не помню, то ли я уснул или же впал в забытье, но не слыхал, как подъехала санитарная двуколка.
- Ты что, братец, ранен? - прикоснувшись ко мне, проговорил пожилой санитар.
- Ногу подбили...
Санитар помог мне добраться до двуколки.
- Ничего, дружок, - уговаривал он меня. - Рана заживет, а вот немцев сегодня страсть сколько переколотили.
- Да и наш брат немало крови пролил, - сказал раненный в руку красноармеец с обветренным лицом.
Мысль о Петре не покидала меня: "Неужели я больше не увижу его?.."
Возвращение
Две недели я находился на излечении в полевом армейском госпитале. Политинформации политрука и сводки информбюро из газет мало радовали, наши войска все еще отступали в глубь страны: к Москве, к Ленинграду.
Шестнадцатого августа враг перерезал железную дорогу Ленинград - Москва в районе города Будогощь. Гитлеровские генералы стремились как можно быстрее перехватить все пути сообщения с Ленинградом по суше, чтобы помешать эвакуации промышленного оборудования и людей в глубь страны. С этой целью немецкое командование выбросило крупный воздушный десант севернее города Волхова, в районе Лодейного поля. Но десант успеха не имел, он был полностью уничтожен. Развернулись жестокие бои на земле и в воздухе на узеньком участке суши, от станции Мга до берега Ладожского озера.
На нашем участке, в районе станции Волосово, продвижение противника было почти приостановлено. Это нас ободряло, мы ждали такого же сообщения и с других участков фронта. Но враг еще был сильным. Неся огромные потери в людском составе и технике, он все еще кое-где вклинивался в расположение советских войск и вынуждал их к отступлению.
Рана на ноге зажила и уже почти не болела, но сердце постоянно ныло, зная, какой опасности подвергается родной город, семья.
Во время утреннего обхода больных от койки к койке шел старичок, сгорбленный, морщинистый, с ласковыми отцовскими глазами. Каждому раненому он задавал один и тот же вопрос:
- Ну как самочувствие?
- Выпишите, доктор, я уже здоров.
- Не волнуйтесь, сейчас посмотрю и скажу, здоров или болен. Нет, дорогой, вам еще рановато, а вот вам уже можно.
Внимательно осмотрел он и мою ногу.
- Рана зажила, - сказал доктор, - но боль в ноге еще будете ощущать...
Сестра поставила птичку против моей фамилии - это означало, что меня выписывают. Я простился с товарищами по палате, надел новую форму, вскинул на ремень свою снайперскую винтовку и вышел на шоссейную дорогу.
Шел двадцать седьмой день августа. Солнце стояло в зените, листья на деревьях обмякли, трава побурела и полегла. Воздух был жаркий, словно в печи.
Миновав совхоз имени Глухова, я сел на обочине дороги и закурил в ожидании попутной машины. Голень ныла, пальцы немели. Разминая ногу, я вспомнил своего фронтового друга Петра Романова: "Где он? Как проходит его лечение?"
Послышался шум машины. Со стороны леса пылил грузовик. Я поднял над головой винтовку, машина убавила ход и, поравнявшись со мной, остановилась.
- На фронт? - спросил шофер.
- Подбрось, тяжело шагать...
- Залезай в кузов и смотри за воздухом. Заметишь стервятников - стучи!
Я перевалился через борт, поудобнее устроился на ящиках, и машина опять запылила. Шофер быстро вел трехтонку, умело лавируя между воронками. Когда мы выехали на окраину Губаницы, в воздухе появились вражеские истребители. Водитель поставил машину под раскидистым кленом и, выйдя из кабины, спросил:
- Тебе куда, браток, к Лужской губе или на Волосово?
- На Волосово.
- Тогда шагай прямо, а мне в Худанки. - Он посмотрел на небо, кивком головы указал на кружившиеся самолеты: - Не знаю, как удастся проскочить, а надо, зенитчики ждут снаряды. - Шофер немного помолчал, хитровато улыбнулся: - Ничего, я их одурачу. Не в первый раз с ними встречаюсь.
Долго я вспоминал потом эту хитроватую улыбку на широком загорелом лице русского солдата.
Поблагодарив товарища, вышел на проселочную дорогу, ведущую в Волосово. Навстречу двигались толпы беженцев - дети, подростки, женщины, старики. Люди шли усталые, дети плакали - просили пить. Матери уговаривали их потерпеть, торопясь уйти как можно дальше. Люди выбивались из сил, нередко бросали на дороге свой скудный скарб.
На обочине канавы сидела пожилая женщина с двумя девочками. Она дружелюбно посмотрела на меня и спросила:
- На фронт, сынок?
- На передовую, мамаша!
- А с ногой-то что?
- Ранен был...
Женщина перевела свой бесконечно усталый взгляд на пыльную дорогу, по которой непрерывно шли беженцы.
