Неожиданно с противоположного берега донесся шум моторов, и вскоре мы увидели мчавшихся по полю вражеских мотоциклистов. Их было десять. "Здравствуйте, вот и первая встреча, - думал я. - А сколько еще таких встреч будет впереди!" Руки невольно крепко сжали винтовку. Я посмотрел на Круглова. Лицо его было каменным, глаза горели недобрым огнем.
- Видите, товарищи, как действует враг, - сказал он. - Вначале выслал радиста-разведчика, а за ним - разведчиков-мотоциклистов. - Старший лейтенант строго посмотрел на нас: - Предупреждаю: без моей команды - ни одного выстрела. - И он уполз к опушке леса, где находился телефонист.
Немецкие мотоциклисты подъехали к берегу, приглушили моторы, не слезая с машин, стали внимательно смотреть в нашу сторону. Потом один за другим соскочили с мотоциклов и, держа наготове автоматы, двинулись к реке.
Романов толкнул меня локтем в бок:
- Никак, эта сволочь решила переправиться на наш берег?
- Откуда я знаю? Будем ждать команды... Гитлеровцы осторожно подходили к реке, снимали с ремней фляги, наполняли их водой...
Романов проговорил сквозь зубы:
- Эх, напоить бы их сейчас другой водичкой!
- Всему свое время...
Мы с любопытством рассматривали немецких мотоциклистов. Их лица и одежда - в дорожной пыли, на туго затянутых ремнях - гранаты-"колотушки", на головах - стальные каски, низко надвинутые на глаза.
По совести сказать, тогда я почему-то не испытывал к немецким солдатам ненависти, она появилась немного позднее, когда я увидел смерть моих товарищей и звериную жестокость фашистских палачей.
Над нами высоко в небе разыгралось сражение. Вражеский самолет, окутанный облаком черного дыма, стремительно падал на землю. Черная точка отделилась от горящего самолета, потом как будто натолкнулась на что-то в воздухе, на мгновение приостановилась, и мы увидели раскрытый парашют, под куполом которого болтался из стороны в сторону человек.
С волнением наблюдали мы за тем, что происходило в небе. Романов и я то и дело толкали друг друга в бок, что-то говорили, страстно желая победы нашим летчикам, сражавшимся с "мессершмиттами".
Немецкие мотоциклисты тоже уставились в небо, с удивлением наблюдая, как горстка русских "ястребков" смело вела бой с большой стаей немецких самолетов.
О чем-то переговорив между собой, мотоциклисты быстро умчались.
Романов снова повернулся в мою сторону:
- Вы не удивляйтесь тому, что я сейчас расскажу вам. Скоро начнется бой... Кто знает, удастся ли нам еще когда-нибудь спокойно и обстоятельно поговорить.
Я посмотрел ему в глаза: они были ласковые, доверчивые. Романов достал из кармана гимнастерки фотокарточку и протянул ее мне. На фотокарточке я увидел мужчину лет тридцати пяти, очень похожего лицом на Романова: такие же ласковые глаза, чистый высокий лоб, крутой подбородок. Возвращая карточку, я спросил:
- Это ваш отец?
- Да... Но я не видел его. Он ушел на войну в четырнадцатом году, я родился через месяц после его ухода. Мне потом говорила мать, что он погиб на берегах этой вот реки в восемнадцатом году. Вы понимаете мое чувство: ни на один шаг отступить отсюда я не могу.
Романов заметно волновался и последние слова произнес довольно громко. Командир роты Круглов лежал поблизости и все слышал.
- А кто вам сказал, что мы отступим от этих берегов? - спросил старший лейтенант.
Романов промолчал.
- Мы будем драться за то, что завоевали для нас на полях гражданской войны наши отцы и братья, за Советскую власть.
Прошло некоторое время, и на том берегу вновь заурчали моторы. Я увидел новую группу мотоциклистов, мчавшихся к берегу реки. На этот раз впереди шла бронемашина.
Немецкий броневик остановился у дома. Из машины не спеша вышли два офицера. Тут же к ним подошел высокий человек, тоже в офицерской форме. Наблюдая в оптический прицел за немцами, я сразу узнал в высоком офицере с лицом, напоминавшим лисью морду, "женщину", измерявшую утром глубину реки.
Показывая рукой на наш берег, разведчик что-то убежденно говорил офицерам, которые часто смотрели в развернутые карты. "Скоро, видимо, подойдут их передовые части", - подумал я.
Сколько прошло времени в таком ожидании - не помню, но вдруг неподалеку от меня прогремел резкий выстрел, и сразу тихую Нарву взбудоражила пулеметная и ружейная стрельба.
Я быстро наметил свою цель - высокого разведчика в группе офицеров. В азарте начавшегося боя торопливо прицелился и произвел первый выстрел.
Немец резко качнулся и медленно опустился на колени, потом, опираясь руками о землю, пытался встать на ноги, но никак не мог поднять отяжелевшую голову. Сделав последнее усилие, он неуклюже упал на бок, раскинув руки в стороны.
Увидев убитого мной немца, я не ощутил душевного удовлетворения, а лишь какую-то тупую жалость к этому человеку. Ведь я стрелял не по мишени, как в школе Осоавиахима, а по живой цели... Все это, как зарница, мелькнуло в моем сознании, но я тут же стал искать новую цель, чтобы повторить то, что уже начал делать.
Когда бой закончился, командир роты Круглов собрал нас всех и с непонятным раздражением крикнул:
- Кто первый стрелял?
