- Все ваши письма я опустил в почтовый ящик, - сказал он. - Извините меня, побывать у ваших родных я не мог, был занят служебными делами. Ленинградцы, - продолжал он, - готовятся к решающему сражению. Трудно живут. На окраинах роют противотанковые рвы, строят доты и дзоты, на дорогах и полях ставят железобетонные надолбы, минируют все подступы к городу.
В блиндаже стояла полная тишина, даже пленный немец с напряжением вслушивался в слова Васильева.
Политрук открыл пачку папирос "Беломорканал", мы закурили. Пленный с жадностью потянул носом запах табака.
- Да, в городе тревожно, - продолжал Васильев. - Связь между Ленинградом и Москвой прервана... Вот какие дела...
Это сообщение политрука отозвалось в наших сердцах глубокой болью.
Политрук поискал меня глазами и подал мне что-то тяжелое, завернутое в плащ-палатку.
- Вот, Иосиф, подарок от наших. На нашем заводе изготовлено.
Я развернул подарок от родного завода и не поверил своим глазам. Ведь до войны наш завод выпускал самую что ни на есть мирную продукцию, а теперь передо мной лежали два новеньких вороненых автомата.
- Это тебе и мне. Просили испробовать в бою и сообщить результаты.
Автоматы вызвали горячий общий интерес. Они перебывали в руках у всех.
Во время нашей беседы с Васильевым немец все время вертелся на пустом ящике как сорока на колу, тревожно посматривал на свои часы. Круглов неожиданно подошел к нему и спросил через переводчика:
- Так вы утверждаете, что атака начнется в десять ноль-ноль?
Немецкий офицер, глядя на советского командира неподвижными пустыми глазами, сухо произнес:
- Таков был приказ.
Майор Чистяков посмотрел на свои часы:
- Ну что ж, товарищи, поверим ему, что атака начнется в десять ноль-ноль. А насчет Ленинграда... - И майор показал пленному крепко сжатый кулак.
Мы вышли в траншею. Вскоре все вокруг загудело от вражеских самолетов. Эскадрильи одна за другой шли на бомбардировку Ропши. Наша зенитная артиллерия стреляла непрерывно.
Пленного увели в штаб полка, мы разошлись по огневым точкам и приготовились к отражению атаки.
Ровно в 10.00 враг начал артиллерийскую подготовку. Она велась с какой-то особенной силой. Воспользовавшись сильным огнем своей артиллерии, вражеская пехота подползла к нашим траншеям на расстояние трехсот метров. Разрывные пули немецких автоматчиков врезались в бруствер наших траншей, рвались, осыпали нас мелкими осколками.
Здесь впервые я наблюдал сильное устрашающее действие, которое оказывали разрывные пули на многих бойцов.
Я видел, как Орлов долго обшаривал свои карманы, сумку - что-то искал. Потом он подбежал к красноармейцу Изотову и попросил его дать ручную гранату. Изотов посмотрел на него и покачал головой. Орлов настойчиво просил:
- Дай мне только одну гранату, больше не надо.
- Нет, оружие - это не закрутка табаку. Ищи в нишах.
Орлов подошел к командиру взвода Викторову и попросил гранату.
Викторов удивленно посмотрел на растерянное лицо красноармейца:
- Ты что, рехнулся? Да у тебя их пять штук болтается на ремне.
Орлов опустил руку на гранаты и облегченно вздохнул.
Да, растерялся товарищ. Но тут же он быстро отстегнул "лимонку" и, прижавшись к стенке траншеи, приготовился к бою.
К исходу третьего дня непрерывного боя противнику удалось оттеснить наши войска к городу Ропше. Завязались уличные бои.
С наступлением ночи наш 105-й стрелковый полк, как сильно пострадавший, был выведен с передовых позиций на отдых и пополнение.
Мы шли через Ропшу. Город был неузнаваем: улицы завалены кирпичом, обгорелые трубы возвышались над пепелищами сожженных домов, вокруг бродили исхудавшие собаки. Поломанные осколками бомб и снарядов сучья тополей и лип качались на ветру, словно подбитие крылья птиц. Город опустел, мирные жители ушли в Ленинград.
На северной окраине города Ропши, возле пруда, я увидел сидящего с удочкой сутулого седого человека в старенькой стеганке. Мы на минуту задержались возле рыбака. В оцинкованном ведре, наполненном до половины водой, плавали три довольно крупных зеркальных карпа. Старик с умными глазами, в которых застыли боль и скорбь, смотрел на наше грязное обмундирование, разбитую обувь, покусывая губы.
Один из солдат, запустив руку в воду, поймал в ведре рыбу. Карп дышал, широко расставляя жабры, хлестал бойца хвостом по руке.
- Возьмите себе, товарищи, эту рыбу, хорошая уха получится. В Ленинграде такой теперь нет, а я до вашего возвращения еще себе изловлю, их тут много водится.
Красноармеец пустил карпа в воду, а сам, наклонив голову, пошел к дороге. Слова рыбака: "Возьмите себе, товарищи, эту рыбу, хорошая уха получится. В Ленинграде такой теперь нет", били прямо в сердце бойца. Мы все еще отступали.
Когда начало светать, мы прошли в сторону от дороги, переправились через речку Шингарку и остановились на отдых в лесу вблизи селения Порожки.
Трудно было поверить тишине, которая окружила нас. Лес еще сохранял ночную прохладу в этот утренний час, опьянял запахом хвои и смолы. Бойцы бросались на траву и сразу же засыпали.
