Полковника не покидала тревога. Он знал, что пока полк Циммермана поднимется да пока выйдет к пункту сосредоточения, пройдет не менее двух часов, а за это время русские могут прорвать фронт дивизии. Он уже сейчас видел, как трудно приходится полку Хубе…
Но этого не случилось. К двенадцати часам дня советские части все-таки были остановлены на второй линии немецких траншей.
Мизенбах думал, что на этом сегодня русские и успокоятся. Но уже через несколько минут их артиллерия и авиация вновь обрушили огонь на позиции его войск. И теперь уже не только здесь, в центре. Еще более сильный грохот раздавался севернее и южнее Березовска. Мизенбах с тревогой прислушивался к этому отдаленному гулу.
В это время позвонил Шредер. Он сообщил, что советские войска возобновили наступление против фланговых соединений их армейской группы.
— Что-о?! — переспросил Мизенбах. Он уже хотел обрушить на голову начальника штаба весь свой гнев за то, что тот так усиленно уговаривал его, Мизенбаха, за счет флангов укрепить центр, но потом передумал. Что толку сейчас говорить об этом.
«Эта хитрая русская бестия снова обманула нас!..»
На наблюдательном пункте без устали звонили телефоны. Генерал, морщась как от зубной боли, выслушивал тревожные сообщения командиров дивизий. Все в один голос докладывали, что мощные группы советских танков и пехоты, идя вслед за огневым валом артиллерии, неудержимой лавиной двинулись в наступление сразу на обоих флангах.
На парадном крыльце двухэтажного кирпичного дома стоял высокий немецкий часовой с автоматом на груди. Постукивая закоченевшими ногами, он то и дело с опаской поглядывал в сторону восточной окраины города, туда, где уже несколько дней шел жестокий бой с наступающими красными частями. Это был Курт Штольман, или Эйфелева башня, как в шутку называл его Адольф Брукнер. Это его Ваня Озеров сбил с ног в ту метельную ночь, когда полк прорывался в тыл к немцам.
… Получив страшный удар в переносицу, он свалился на дно окопа и пролежал там без памяти до самого утра.
Штольман пришел в себя только на больничной койке. Он попытался открыть глаза и определить, где он находится. Левый глаз не открывался и очень болел. Правый, кажется, был здоровым, но и им он ничего не видел — голова и лицо были забинтованы. «А почему не открывается левый глаз? Уж не окосел ли я от удара Ивана?» — подумал он.
— Окосел, клянусь всеми святыми, окосел! — вдруг вопреки всякой логике обрадованно воскликнул Штольман.
— Ты что, с ума сошел, Курт? — услышал он голос Альтмана, который был соседом по койке.
— Это ты, Густав? — спросил Штольман.
— Я.
— Тебя тоже этой ночью ранило?
— Да. И не меня одного. Почти весь наш батальон выбыл из строя.
— Верно. Я вот до сих пор опомниться не могу.
— Так чему же ты обрадовался? — спросил Альтман.
— Как чему? Меня теперь отправят на родину, и я наконец вырвусь из этого кромешного ада. Конечно, без глаза не та жизнь, но ведь одним-то я вижу, и голова на плечах, и ноги целы. Нет, как ни говори, а мне здорово повезло, Густав! С меня, брат, хватит этого «победоносного» похода.
Но торжествовал Штольман недолго. Вскоре пришла медицинская сестра и как бы между прочим сказала:
— А вы не очень сокрушайтесь, Штольман. Доктор Вернер сказал, что раны ваши совсем пустяковые.
— Как «пустяковые»? — не на шутку всполошился Курт. — Я же без глаза. Ничего им не вижу!
Сестра рассмеялась.
— Опухоль спадет, и вы снова будете видеть двумя глазами. У вас рассечена левая бровь и разбит нос. Через несколько дней снимем бинты, и конец всем вашим болезням!
— Нет, ты посмотри на эту старую идиотку! — возмутился Курт, после того как ушла сестра.
— Почему ты решил, что она старая? Напротив, она очень молодая и добрая…
— До-обрая? Да эта ведьма для меня теперь хуже самого злейшего врага. Она же разбила все мои надежды.
Курту Штольману пришлось смириться. Действительно, опухоль быстро спадала, глаз начинал видеть. В связи с началом контрнаступления советских войск Курта досрочно выписали из лазарета и до окончательного выздоровления зачислили в подразделение обслуживания. И вот он вынужден теперь торчать тут — возле штаба армейской группы.
«И все-таки мне здорово повезло. В штабе — не на передовой, где не знаешь, сколько тебе осталось жить…» — улыбаясь, мысленно рассуждал Курт и не сразу заметил, как к зданию, фырча и отбрасывая назад сыпучий снег, подкатил огромный генеральский «хорьх». Из него вышел мрачный, осунувшийся фон Мизенбах и, тяжело ступая по расчищенной от снега дорожке, пошел к крыльцу.
Заметив на лице Штольмана улыбку, он остановился и заорал:
— Чему ты радуешься, болван?!
Штольман, щелкнув каблуками, замер по стойке «смирно». С его лица медленно сходила улыбка.
Генерал поднялся на второй этаж и, проходя через свою приемную, не глядя на вскочившего с места адъютанта, хмуро буркнул:
— Полковника Мизенбаха. С картой! — Он, сердито рванув дверь, вошел в кабинет. Снял теплую, подбитую белой пушистой цигейкой шинель, фуражку и, потирая озябшие руки, подошел к столу.
