Сегодня Вебер встал позже обычного. Вчера они с генералом Мизенбахом очень поздно вернулись от фельдмаршала фон Клюге. Поэтому в это утро обер-лейтенант позволил себе лишний час поваляться в постели.
Теперь он сидел за столом в нижней рубашке и пил утренний кофе. Кончая завтрак, Вебер вдруг услышал русскую песню:
Обер-лейтенант не понимал слов этой песни, но голос, мелодия… Они сразу те привлекли его внимание, заставили прислушаться.
— Слушай, Адольф, кто это поет там, за стеной?
— Русская фройляйн, господин обер-лейтенант, — пришивая пуговицу к офицерскому кителю, ответил Бруннер.
— Но ведь она, кажется, была больна?
— Очевидно, ей стало лучше.
— Наверное, уродина какая-нибудь, а голос ничего, приятный.
— Она и сама…
— Красива?
— Даже очень, господин обер-лейтенант. Я таких красавиц никогда не видел.
— Вот как? Так что же ты молчал до сих пор, пройдоха? Или, может, для себя бережешь, а?
— Что вы, господин обер-лейтенант. Я для нее не пара, а потом… У меня жена есть.
— Жена-а? — Вебер громко расхохотался. Он сейчас смотрел на Бруннера так, как смотрел бы на человека, свалившегося с луны. — Да ты чудак, Адольф. И у меня есть жена. Ну и что из этого?
Бруннер неопределенно пожал плечами.
— Китель, фуражку! Быстро!
Адольф наскоро закрепил нитку, перекусил ее зубами и, поднявшись со стула, помог Веберу надеть китель. Застегнувшись на все пуговицы, обер-лейтенант подошел к зеркалу и стал внимательно смотреть на свое отображение. Выхоленное лицо, пышная шевелюра. Только рот великоват. Обер-лейтенант остался доволен собой. Черт с ним, с этим большим ртом. Настоящая девушка не обратит внимания на эту мелочь. Прежде всего ей бросится в глаза его офицерский мундир. Да, да, он знает, что женщинам нравятся офицеры.
— Адольф, дай духи. Самые лучшие.
Бруннер подал флакон французских духов. Вебер открыл пробку, понюхал.
— Прима! — сказал обер-лейтенант и стал из пульверизатора поливать себя духами.
А из-за стены, из соседней комнаты, доносилось:
Передав флакон Бруннеру, Вебер направился к двери. В коридорчике он остановился, послушал еще немного мелодию песни и без стука вошел в комнату Ермаковых.
Перед большим трюмо, спиной к двери, стояла молодая, стройная девушка в белоснежном платье и, причесывая свои пышные, светло-золотистые волосы, пела:
— О-о-о, фройляйн, вы очаровательны! — после долгого молчания по-немецки воскликнул Вебер.
Наташа вздрогнула и, обернувшись, испуганно посмотрела на него большими голубыми глазами.
«Боже мой, как она красива! — между тем думал Вебер. — А я, дурак, жил с ней рядом и до сих пор не знал».
— Простите, пожалуйста, мое самовольное вторжение к вам… Давайте познакомимся. Меня зовут Рудольф Вебер. А вас?
— Наташа.
— На-та-ша… Вы замечательно поете, фройляйн Наташа. Интересно, о чем же эта песня?
— О любви.
— О-о, это прекрасно! Это хорошо, что вы поете о любви. Но почему у вас такие грустные глаза? Когда человек поет о любви, он должен быть веселым.
— Это не всегда возможно, господин Вебер.
— Почему?
— Мне не хочется сейчас говорить об этом, — сказала девушка и вновь повернулась к трюмо.
Разговор явно не клеился. Вебера злило, что девушка отвернулась и, не обращая на него внимания, продолжала причесываться. Конечно, он мог бы не церемониться с этой русской фройляйн и сделать так, как делали многие из его друзей, да и ему приходилось. Но сейчас он не мог поступить так, как поступал прежде. Тогда пропало бы все очарование встречи. Да и потом он не был уверен, что этой девушкой можно овладеть силой.
— Видно, вы не очень-то расположены к нам, фройляйн, — насупившись, буркнул Вебер.
Наташа резко обернулась к нему:
— А если я сказала бы, что расположена к вам, вы поверили бы?
— Да, пожалуй, вы правы. Не поверил бы.
— Вот видите. Вы пришли в мой дом, вы рушите наши города, вы мучаете, убиваете… — Наташа понимала, что говорит лишнее, что совсем не так надо бы говорить с этим офицером, но уже не могла сдержаться. — Так за что же я вас должна уважать?
«Интересно, почему она не уехала из города, раз так ненавидит нас? Уж не шпионка ли она? — думал Вебер, но тут же отбросил эту мысль: — Нет, шпионка не стала бы так откровенно высказываться. Но почему же тогда она осталась? Ах да, Бруннер говорил, что в момент эвакуации она была больна и потому…»
