А Хмелев ждал, когда наконец они заговорят, хоть что-нибудь скажут ему. Особенно хотелось узнать, что о нем думает Кожин. Ведь они жили в одной станице, когда-то дружили, сидели за одной партой.
Но заговорил не он, а Воронов.
— Мне только одно непонятно, товарищ Хмелев, как все-таки вам удалось перейти линию фронта? — спросил Воронов. — Ведь весь берег занят немецкими войсками.
«Товарищ Хмелев»… Он и на заводе ко мне почему-то обращался официально». И от такого обращения Евгений почувствовал себя неуютно.
— Честно говоря, я и сам не знаю, как это получилось. Буран, наверное, помог. Как выбрались из оврага, сразу же бросились к лесу. Хотели к партизанам пробраться…
— От кого вы узнали о партизанах?
— От Олега. Он утверждает, что в Горелом лесу — партизаны. Потом решили, что к ним нам не добраться. Куда ни двинемся — везде немцы. Повернули назад. Олег привел меня на окраину города, в семью своего товарища. Кажется, они на рыбалке с ним подружились. Мальчишка этот сбегал за Наташей Ермаковой…
Услышав эти слова, Александр хотел тут же спросить: «Ну и как она? Как живет, как чувствует себя?» Но, перехватив косой взгляд Хмелева, промолчал.
— Минут через десять-двенадцать она прибежала… — продолжал свой рассказ Евгений. — Стала расспрашивать, как нам удалось бежать, что мы намереваемся делать. Узнав о том, что мы хотим перейти линию фронта, спросила, где именно мы собираемся перейти. Зачем это нужно было ей, я так и не понял. Сынишка хозяина сказал, по какой дороге он поведет нас. Она распрощалась с нами и ушла. Минут через пятнадцать и мы двинулись в путь. Товарищ Олега дворами и темными переулками довел нас до какого-то оврага и показал, в какую сторону нам следует идти. Мы простились с ним и спустились в овраг. Он вывел нас почти к самому берегу. И тут… нас заметили и открыли по нас огонь. Остальное вы знаете… Я до сих пор не могу понять, кто мог сообщить немцам о нашем побеге, о той дороге, по которой мы шли…
Пока Хмелев отвечал на вопросы Воронова, Кожин молча наблюдал за ним. Видя исхудавшее лицо, следы побоев на лице, руках, шее и слушая, как искренне рассказывал о себе Хмелев (он даже не утаил того, что в первом бою ему было очень страшно), Кожин склонен был поверить, что Евгений в плену вел себя достойно. Особенно ему понравилось, что он даже под дулами винтовок, когда до смерти оставались секунды, думал не только о себе, но и о другом, совершенно незнакомом ему мальчике… Прежде его столкнул в овраг и только потом сам спрыгнул. А мог ведь сам и не успеть.
«Но почему он говорит намеками о последней встрече с Наташей? Почему считает, что их кто-то мог выдать?.. — спрашивал себя Александр и мысленно ответил на вопрос: — Много пережил, потому и излишне подозрителен».
— Женя, — обратился к нему Кожин, — вы с Олегом видели танки?
«Женя»!.. Значит, поверил. Не отправит, оставит в полку».
— Видели. В одном месте нам целый час пришлось пролежать в сугробе. А по проселочной дороге все шли и шли танки.
— На карте сможешь показать эту дорогу?
— Смогу. — Хмелев подошел к столу и долго смотрел на развернутую четырехверстку. — Вот здесь.
— А в какую сторону двигались эти танки?
— К югу. В сторону этого леса.
Больше Евгений ничего не смог сказать о немцах.
— А как гитлеровцы к местному населению относятся? — после паузы вновь спросил Воронов.
— Лучше не спрашивайте, Иван Антонович. Вешают, убивают. Вы только посмотрите, что они с Олегом сделали. Ему тринадцать лет, а он уже седой. Его били так же, как взрослых, и на расстрел повели вместе со взрослыми. Только случай или уж чудо помогло нам с ним.
— Действительно, чудо… — после минутного молчания проговорил Воронов и поднялся с места, сказал Кожину: — Схожу к Соколову.
— Хорошо, — согласился Кожин и, когда тот вышел, спросил Хмелева: — Слушай, тебе отец того мальчика ничего не говорил о Ермаковых — о том, как они живут, с кем встречаются?
«Спросил все-таки! Я думал, не спросишь…» — подумал Хмелев. В эту минуту он ненавидел Кожина. Ему казалось, что во всех бедах виноват только он один: и в том, что у него испортились отношения с Наташей, и в том, что он попал в плен, что его так жестоко истязали немцы, и даже в том, что он, Хмелев, не выдержал на последних допросах, согласился на все условия Берендта и вернулся в полк с нечистым сердцем…
— Нет, — коротко ответил Хмелев.
— А сама Наташа не говорила тебе ничего? Не передавала какой-нибудь записки?
— Нет, не передавала, — так же коротко и довольно сухо ответил Евгений.
— Странно… Ну а как она вообще? Как ее здоровье?
— Как? Какая была, такая и есть. Что с ней может случиться?
— Она болела. При бомбежке города ее контузило.
— Вот как?! Я этого не знал.
— А я знал. Потому и спрашиваю… Ну, а как немцы относятся к ним? Не трогают?
Хмелев медлил с ответом.
— Что же ты молчишь?
— Нет, их, по-моему, немцы не трогают, — наконец ответил Евгений.
Кожин заметил, что Евгений при ответе особое ударение сделал на слове «их».
— По тому, как ты это сказал, можно подумать, что для Ермаковых немцы делают какое-то исключение.
