И опять, как год тому назад, когда он так же стоял вот здесь, на Адмиралтейской площади, печально поглядывая на серое небо, сеявшее дождем, Василий Григорьевич пожалел, что приехал в приневскую столицу. Останься он в Москве, не потяни его сдуру на невские берега – ничего бы подобного не было. Не было бы этих тревог и волнений, которые он пережил за этот год, не было бы теперь этого отчаяния в душе. Правда, в то же время, конечно, не было бы и сладких минут безумного счастья… Но бог с ними, с этими минутами… Мрак, который теперь окутал его жизнь, совершенно сгладил воспоминание о них.
Однако нужно же что-нибудь предпринять, нельзя позволить так нагло смеяться над собою!
И вдруг у него явилось непреодолимое желание вот сейчас отправиться на Сергиевскую, увидаться с княгиней в последний раз, потребовать от нее категорического объяснения ее поведения и бросить ей в глаза позорное обвинение, злорадно заявить, что он решительно все знает и что больше не хочет обманываться…
– В последний раз, – прошептал он, – а дальше?..
Что же действительно делать дальше? Уехать из Петербурга в Москву, снова начать тихую, мирную жизнь? Нет, с тем отчаянием, каким теперь полна его душа, это невозможно. Все равно для него без Анюты нет жизни – значит, не стоит и жить. Ну а думать о том, как покончить с надоевшей жизнью, кажется, нечего; это он сумеет сделать в любое время.
Придя к этому решению, Василий Григорьевич вдруг круто повернулся и зашагал в сторону Сергиевской.
Вот и Сергиевская. Вот и дом Трубецкой. Не доходя нескольких сажен, Баскаков остановился и задумался на секунду. Но почти тотчас же он двинулся вперед, даже ускорив свой и без того крупный шаг.
В доме Анны Николаевны он был уже давно своим человеком, поэтому швейцар, увидев его фигуру чрез стекло подъезда, распахнул дверь и проговорил:
– Пожалуйте, сударь Василий Григорьевич!..
– Дома княгиня? – отрывисто спросил Баскаков.
– Только что изволили выехать.
– Куда?! – вырвалось у гостя.
– Наверняка куда – неведомо… а болтала тут камеристка[63], что к матушке цесаревне собрались…
«Не судьба», – подумал Баскаков и, круто повернувшись, направился назад к двери.
– А вы, сударь, разве не изволите обождать их сиятельство? – удивленно протянул старый слуга. – Княгиня и обратно, почитай, скоро будут.
– Нет, нет! – быстро ответил Василий Григорьевич. – Мне некогда… я потом зайду… – И он торопливо зашагал по мосткам.
Как ни твердо он решился высказать горькую истину прямо в лицо княгине, но теперь он даже был рад, что не застал ее дома. Его вдруг охватило какое-то странное малодушие. Он как-то инстинктивно понял, что будет не в силах сказать Анне Николаевне то, что молотками стучало в его воспаленном мозгу, что огненными буквами сверкало перед его глазами.
«Нет, так лучше, – думал он, шагая вперед все быстрее и быстрее. – Не нужно этой последней встречи… Я напишу ей… прощусь с ней письменно…»
Вдруг, повинуясь какому-то невольному предчувствию, он поднял голову и встретился с холодным, злым взглядом графа Головкина, шедшего прямо на него. Остановившись перед Баскаковым и загородив ему дорогу, граф воскликнул:
– Так меня обманули! Вы еще живы!
Одно мгновение Василию Григорьевичу захотелось отнестись к этой злобе юмористически, ответить графу, что он готов доставить удовольствие ему и покончить с собою на его глазах, – и вдруг, как это бывает зачастую с нервными людьми, его охватила неудержимая злость, и сорвать эту злость ему захотелось именно на Головкине. Он, смотря на графа в упор, проговорил:
– Да, вас обманули… Помощью Божией я избавился от подлой ловушки, в которую меня поймали по вашему приказанию.
– Очень жаль!
– Но я не жалею об этом. Если бы я умер в каземате Тайной канцелярии, я бы не имел возможности сказать вам следующее: «Граф Головкин, вы совершили подлый, бесчестный поступок, недостойный русского дворянина, и я требую у вас удовлетворения».
Бледное лицо Головкина покрылось багровыми пятнами; он скрипнул зубами и хрипло воскликнул:
– Сударь! Вы забыли, с кем вы говорите!..
Баскаков презрительно рассмеялся.
– Какое мне до того дело! – возразил он. – Будь вы не племянник господина вице-канцлера, а хоть сам вице-канцлер – я и тогда сказал бы то же самое…
– Берегитесь! У меня есть средство заставить вас замолчать!
Василий Григорьевич махнул рукой:
– Таким же подлым путем, как и раньше; очень может быть. Но я думаю, что для графа Головкина не пристало якшаться со шпионами Тайной канцелярии. Впрочем, может, я ошибся, может, граф Головкин имеет и сам честь принадлежать к числу послухов?..
Головкин еще больше побагровел. Как он ни был труслив, но не мог же он позволить этому человеку так издеваться над собой.
– Так вам очень хочется познакомиться с острием моей шпаги?! – выкрикнул он.
