Баскаков махнул рукой. В то же время он хотел сказать, что, должно быть, верность руки будет не нужна, так как, очевидно, Головкин струсил и не явится, но его остановили стук колес и ржание лошадей, донесшиеся со стороны дороги, пролегавшей за пригорками.
– Слава богу, изволили явиться! – произнес он и повернулся лицом к Неве, чтоб не встретиться взглядом с своим противником.
Головкин явился не один; с ним вместе спустились с пригорка четверо гайдуков.
Такое нарушение обычных правил дуэли не только удивило Милошева, но и возмутило его, и он, быстро двинувшись навстречу Головкину, резко спросил:
– Что же сие значит, ваше сиятельство?
– Как что? Про что вы изволите говорить, сударь? – невинным тоном, точно не понимая, что вызвало вопрос, отозвался Александр Иванович.
– Зачем же с вами эти люди?
– Как «зачем»! Я всюду езжу с гайдуками, даже во дворец… Отчего же я не мог захватить их сюда? Наконец, мало ли что может случиться… Меня ваш друг может ранить – и слуги отнесут меня в карету…
Милошев досадливо пожал плечами.
– Но в таком случае, – воскликнул он, – они могли остаться у вашей кареты…
– А разве это не все равно?
– Да-с, не все равно! Это не допускается правилами, и я этого не потерплю…
На тонких губах Головкина пробежала злая улыбка.
– А я иначе не согласен драться, – проговорил он. – Я сделал господину Баскакову честь и обнажаю оружие, но я не могу вполне довериться ему…
Преображенец на этот раз побледнел от гнева и сделал угрожающее движение в сторону Головкина.
– Послушайте, сударь! – крикнул он. – Ваша наглость переходит всякие границы… Вы оскорбили этим замечанием меня, как секунданта господина Баскакова, и я тоже требую у вас сатисфакции…
Злая улыбка опять появилась на губах графа и задержалась в глубине его глаз.
– Вот видите! Стало быть, и вы – ноне мой противник… Тем более я желаю, чтоб мои люди остались здесь. Иначе я не буду драться и сейчас же уеду…
Он нарочно эту фразу сказал возможно громче, чтоб она долетела до Баскакова. И Баскаков услышал эти слова, нервно обернулся, сделал несколько шагов и спросил у Милошева:
– О чем вы спорите с его сиятельством?
Милошев, взволнованный донельзя, задыхаясь и захлебываясь, объяснил, из-за чего вышел спор.
Будь Василий Григорьевич иначе настроен, не будь он совершенно равнодушен к своей судьбе, он, наверное, стал бы протестовать. Но теперь он только желал одного – как можно скорее закрыть глаза, чтобы не видеть ни блеска солнца, ни голубого неба… И, резко махнув рукой, он воскликнул:
– Ну, стоит ли спорить о таких пустяках?.. Если его сиятельству угодно иметь своими секундантами лакеев – это его дело. Давайте шпагу!.. – И он почти вырвал у растерявшегося преображенца одну из шпаг, которые этот держал в руках.
Милошеву ничего не оставалось более, как покориться, и он протянул другую шпагу Головкину.
Баскаков взмахнул шпагой и быстро пошел на своего противника, нарочно став таким образом, что лучи солнца били ему прямо в глаза и совершенно слепили зрение. Головкин ждал его, вытянув руку, в которой вздрагивал стальной клинок.
Вдруг Александр Иванович взмахнул оружием, и тут произошло нечто совсем неожиданное. Один из гайдуков, стоявший сзади Милошева, выхватил из кармана пистолет и почти в упор выстрелил в офицера. Тот вскрикнул и замертво рухнул на землю. В то же самое время остальные трое графских слуг бросились на ошеломленного этим неожиданным выстрелом Баскакова, повалили его, и, прежде чем он успел опомниться и сообразить, что произошло, они уже скрутили его веревкой по рукам и ногам, так что он не в силах был пошевельнуться.
Головкин подошел к нему, толкнул ногой и проговорил с злобным смехом:
– Что, сударь? Помогла тебе твоя опытность и осторожность? Теперь ты уж не попадешься мне больше на дороге…
– Негодяй! – крикнул Баскаков, который в душе был даже рад этой развязке и теперь с каким-то жгучим нетерпением ожидал, чтобы его грудь пронизала смертельная пуля.
Но он ошибся. Головкин придумал для него другую казнь.
– Ну, ребята, – сказал он своим гайдукам, – пустите-ка этого молодчика поплавать в Неве… Это охладит его пылкие чувства!..
И, злобно расхохотавшись, Александр Иванович зашагал к своей карете, а его гайдуки, схватив связанного Баскакова, подняли, раскачали его и швырнули в воду…
Анна Леопольдовна потянулась, зевнула и открыла глаза. Взгляд ее, еще подернутый дымкой дремоты, упал на лицо Юлианы, стоявшей около ее постели.
– Разве так поздно, Лина? – лениво спросила она.
– Конечно, поздно. Скоро час…
Правительница приподняла голову от подушки, кинула быстрый взгляд на окно, пропускавшее слабые лучи какого-то мутного, сероватого света, и прошептала:
– Неужели час? А на улице так мрачно, словно только что рассвело…
Юлиана рассмеялась, и из ее полуоткрытых губ блеснули два ряда ровных красивых зубов.
– Ну, сегодня, ваше высочество, – заметила она, – вам придется примириться с этим мрачным освещением… Ночью шел снег, а теперь туман затянул все улицы…
Анна Леопольдовна поднялась, села на край кровати и, болтая босыми ногами, захлопала в ладоши.
