— По дороге к тебе я убила человека. Меня непреодолимо обуяла жажда крови… И я не рассчитала — просто загрызла его, не справившись с собой. До больницы я его не довезла.
Эрика задумчиво ворошила мои волосы.
— Тебя тяготит периодическое пробуждение вампирских инстинктов… Но такова твоя суть, твоё естество. Это надо принять. А если рядом тот, кто любит тебя такой, какая ты есть… — она с улыбкой прижалась носиком к моему носу, — грех унывать.
— Ты мой маленький зубастый философ, — нежно сказала я. — Знаешь… Скажи мне кто-нибудь в начале моей охотничьей карьеры, что я влюблюсь в вампира, я бы этого шутника прибила.
Глаза Эрики лукаво замерцали, и вместо ответа она снова взяла в сладкий влажный плен мои губы. Потом она опять принесла мне кровь на подносе с цветочками, и, хочешь не хочешь, а пришлось выпить.
На следующий день в спальню вкатили громоздкий аппарат, от которого отходили прозрачные трубки.
— Откуда у вас такая техника? — удивилась я.
— Всем новым донорам перед первым использованием проводится очистка крови, — ответил лорд Эльенн.
Аппарат заработал, и прозрачные трубки стали алыми: в них циркулировала моя кровь.
— Всё-таки почему вы так возитесь со мной? — снова спросила я.
Лорд Эльенн задумчиво посмотрел на меня.
— На то есть причины.
— И какие?
Но он опять ушёл от ответа. После второго замещения крови и очистки на аппарате у меня осталось только некоторое недомогание, а в целом в самочувствии произошли заметные перемены к лучшему. Я уже могла садиться без посторонней помощи, и при этом не кружилась голова, всё тело повиновалось мне вполне нормально, но вставать самой мне ещё не разрешали. Когда я, не утерпев, выбралась из постели и подошла к окну подышать свежим воздухом, вошедшая Эрика воскликнула испуганно:
— Ты что? Рано ещё! А ну-ка, в кроватку.
Она отвела меня к постели и уложила, а я утянула её с собой. Смеясь, она угнездилась у меня под боком, и я прижала её к себе, ловя ртом её губы. Они с готовностью раскрылись навстречу моим, а рука шаловливо забралась ко мне под рубашку.
Ещё через пару дней я смогла уже вполне уверенно ходить. Лёгкая тошнота ещё накатывала временами, но я не обращала на неё внимания. Я выжила после отравления смертоносным ядом, и теперь меня больше нельзя было им отравить.
Бродя днём по дому, я из любопытства заглянула в кабинет лорда Эльенна. Он уже тогда использовал свой солнцезащитный состав и мог уезжать по делам в светлое время суток. В этот момент его как раз не было дома, а Эрика спала у себя в комнате с закрытым плотными чёрными занавесками окном.
Кабинет хозяина дома был выдержан в солидном и серьёзном, классическом стиле, очень спокойном, мужском и строгом. Всё здесь говорило о высоком статусе и достатке владельца: тёмная массивная мебель, кожаное рабочее кресло, ковры, золотое пресс-папье, настольная лампа с зелёным абажуром… Ну, ты помнишь. Я присела в кресло, оценив его удобную форму и внушительные размеры, подержала в руках ручку с золотым пером, приоткрыла верхний ящик стола. Да, конечно, ты права — в чужих вещах рыться нехорошо. Да я и не рылась — так, глянула. Но то, что я увидела там, повергло меня… не скажу, чтобы в шок, но в кратковременный ступор — как минимум.
Там лежала моя старая, самая первая, раскрашенная вручную фотография — та, которую мама выслала моему настоящему отцу, чтобы он прислал денег мне на учёбу. Снимок был помещён в рамку, под стекло. С дико бьющимся сердцем я вытащила его оттуда и прочла дарственную надпись, сделанную рукой мамы: «Эльезеру от Гречанки».
Теперь стало ясно, что за причины были у лорда Эльенна, чтобы меня спасать.
А за первым ступором таки настал шок. Ведь это означало, что Эрика — моя сестра. А я спала с ней… И уже успела влюбиться.
Но неужели Эрика ни разу не видела у отца этой фотографии? Неужели в детстве не совала никогда нос в папин стол, как делают любопытные шустрые дочки? Хотя на этом снимке меня было трудно узнать: я весьма сильно изменилась с тех пор. Косы крендельками по бокам, густая чёлка до бровей, нелепое, не по годам «взрослое» платье, перешитое из маминого, наведённый рукой ретушёра румянец и кукольные губы бантиком, подкрашенные только ближе к середине — по тогдашней моде. Нет, я бы сама себя здесь не узнала. Да и подписано «от Гречанки». Ни имени, ни адреса.
«Моя прекрасная Гречанка» — так, наверно, он называл маму. Казанова хренов.
Эрика, милая моя Эрика… Как же в моём сердце уживутся две любви к ней — как к сестре и как к женщине? Вся беда была в том, что родственные узы налагали для меня моральный запрет на интимные отношения. Ты скажешь: можно подумать, будто моя любовь к девушкам — верх моральности и правильности. Но вот такой у меня бзик: то, что я люблю делать с девушками в постели, с родной сестрой, пусть и только по отцу, я делать не могу.
