Вдруг у входа в убежище что-то стремительно прошуршало, пронеслось холодное дуновение ветра, раздался оглушительный взрыв и началось светопреставление. Песня оборвалась. Низко над землей пронесся большой лист кровельного железа. Земляной дождь хлынул на тех, кто сидел в убежище, и они зажмурились в ожидании конца. Одна из земляных стен раскололась, часть импровизированной крыши тут же рухнула вниз. Старичок издал глухой короткий стон. Мадам полковница душераздирающе вскрикнула, а ее песик жалобно заскулил и, вырвавшись у нее из рук, пулей вылетел из убежища. Дана открыла глаза. Потрясенная, она провела ладонью по лицу, стряхнула землю с одежды и хотела было встать, но у нее закружилась голова, и она рухнула на скамеечку, привалившись к влажной стене.
— Сиди спокойно, — сказал маленький Максим, — я им помогу. Только, мне кажется, этот старый человек…
Рядом кто-то сухо кашлянул, и Михай, лежавший навзничь у корня большого дерева, поднял голову и огляделся. Наверху, на плоскогорье, кипел и клокотал город. Взвивались к небу столбы черного дыма. Страшные взрывы следовали один за другим, и каждый казался последним ударом по городу, больше просто не выдержать. Плыл туман из сажи и пыли, густой, как черная вуаль; раскаленный воздух был едким и плотным.
Снова кто-то кашлянул, и на этот раз Михай увидел неподалеку, в тени каштана, человека в железнодорожной форме. Он склонился над разложенным на земле полотенцем и ел, будто не замечая, что творится вокруг. По виду ему можно было дать лет шестьдесят. Он был давно не брит, в темно-серой грязной рубахе и брюках из грубой домотканой шерсти, рваных и лоснящихся от машинного масла. Ел сосредоточенно, спокойно, не торопясь, изредка жадно прихлебывая из пузатого глиняного кувшина и вытирая широким рукавом рубахи пышные светлые усы. Глядя на него, Михай подумал, что человек этот, по-видимому, работает здесь, на вокзале. Не расспросить ли его о судьбе тети Эмилии? Он, конечно, ее знает, она проработала кассиршей столько лет!.. Если она жива, значит, и с домашними ничего не случилось. Ведь жили все вместе, в одном дворе, и если бы упала бомба…
Подумав так, он встал и направился к старому железнодорожнику, поздоровался. Тот кивнул в ответ, а затем пригласил сесть рядом. На белом полотенце лежало несколько луковиц, ломоть холодной мамалыги, кусок брынзы и три крутых яйца.
— Вы тоже не боитесь бомб? — спросил старик, и его жесткое, дубленое лицо осветилось улыбкой.
— А чего мне бояться? — удивился Михай и сел на траву рядом со стариком. — Погибнуть можно и в убежище…
— И я так думаю, — поддержал железнодорожник, не переставая жевать. — Когда пробьет час, смерть найдет тебя, даже если ты спрятался глубоко под землей. Вот оно как. Угощайтесь чем бог послал, в этом году почти ничего не уродилось. Некому было обрабатывать землю…
— Спасибо, я недавно ел, — отказался Михай, глотая от голода слюну. — Но если это вам доставит удовольствие…
— Угощайтесь, угощайтесь, — доброжелательно предлагал старик, — еда для того и существует, чтоб ее ели. Там в кувшине вода, хорошая, холодная. Неплохо бы, конечно, выпить доброго вина, но на нет и суда нет.
Михай взял большой кусок мамалыги, ломтик брынзы и стал торопливо и жадно есть. Двое суток у него во рту не было ни крошки. Без денег он все равно ничего не мог бы купить на станциях, мимо которых проезжал, даже если там что-то и продавалось. Только около Тимишоары какая-то старушка дала ему свежий огурец и кусок лепешки. И это все…
— Какие новости с фронта? Держат немцы оборону или продолжают катиться под напором русских? — спросил старик и жестом пригласил Михая отведать еще чего-нибудь, не стесняться. — В газетах пишут такое, уж не знаешь, чему и верить…
— Что я могу сказать? — пожал плечами Михай. — Мне обстановка неизвестна.
— Для немцев — хуже некуда, — покачал головой старик, давая понять, что ему-то известно многое. — Влипли они, немцы! Приезжают наши железнодорожники оттуда, из Молдовы, и рассказывают, как они перепуганы… Русские их колошматят спереди, а если бы еще мы им наподдали сзади, вот было бы дело, мы бы их, как клопов, передавили. Навязались они на нашу голову! Как думаете?
— Конечно.
Поговорили еще о том о сем. Старик жаловался, что у них в селе некому собирать урожай, все мужчины на фронте, остались женщины, дети да несколько инвалидов, без рук, без ног, еле дышат. И если они что и соберут, все равно к зиме будут помирать с голоду, ведь государство, как и в прошлом году, отнимет всю пшеницу и всю кукурузу, а заплатит — курам на смех…
— Да и подорожало все очень, — продолжал он с горечью. — Позавчера, например, коровы продавались по двадцать пять тысяч лей, а свиньи — по шесть. Вот и ходи после этого на базар!..
Он замолчал, почесал голову, взлохматив волосы цвета конопли, и глубоко вздохнул.
— Слушай, дед, — спросил через некоторое время Михай, — в городе есть немецкие части?
