Андрейка и Кланя сидели на пороге сеновала, ярко освещенные утренним солнышком.
— И-хи-хи-хи, — тоненько смеялась Кланя, и за ее светлыми ресницами как будто переливалась голубая вода. — Он все спит!.. А мы уж на огород ходили, картошку с мамкой окучивали… И-хи-хи-хи… Лодырь, лодырь…
— Он не лодырь, он — гость… — перебил сестру Андрейка. — Гостям всегда полагается так спать… Позабыла, что ли, как тетка Матрена запрошлый год приезжала? Только и знала, что спала да подсолнышки грызла…
— Ага! — готовно подхватила Кланя. — С полмешка изгрызла, прорва!
— Зачем ты так про нее? — строго спросил Андрейка.
— А это не я… Это дедушка Серега сказывал, как уехала.
— А его какое дело? — насупился Андрейка. — Семечки-то вовсе и не его были, наши…
— А я знаю зачем?
— Ох и дура ты, Клашка, — сказал Андрейка и щелкнул сестру пальцем по лбу, — всегда болтаешь, чего не след. — И повернулся к Павлику: — Пошли искупаемся. Сейчас самая вода! И удочки заберем — рыбалить потом будем. Может, поймаем чего…
— Карасей бы! — захлопала ладонями Кланя. — Они знаешь, какие вкусные! Так бы и день, и ночь ела!
Сладко потянувшись, Павлик сел на своей постели из сена, прикрытого одеялом. И только тогда на пустующем отцовском месте увидел сложенную квадратиком бумажку. И сразу ощущение тревоги сдавило его сердце. Еще не прочитав записку, он уже догадался о ее смысле, о том, что он обманут, что остался один.
Осторожно, словно она могла его ужалить, он взял записку, развернул. Написанные карандашом слова прыгали перед глазами.
«Умный, дорогой мой сын!
Я не спал всю ночь, все думал, как нам с тобой лучше поступить, и пришел к выводу, что мы с тобой вчера решили неправильно. Но будить тебя мне не захотелось: ты очень хорошо спал.
Я скоро вернусь, как только устроюсь на работу. Будь умным и мужественным, каким ты был всегда, мой мальчик. Помни, что наша мама всегда радовалась тому, что ты ведешь себя так, как положено маленькому мужчине. Слушайся бабушку Настю, она ласковая и добрая.
До скорой встречи, мой мужественный малыш!» Павлик прочитал записку два раза, и только тогда до него со всей ясностью дошел ее смысл, только тогда он действительно понял, что отец обманул его. Он ткнулся головой в постель, прижался лицом к записке, от которой еще пахло папиными руками, и заплакал от одиночества, заплакал беззвучно и горько.
Кланя и Андрейка переглянулись и перебрались с порога поближе к Павлику.
— Ты чего? — спросила девочка, трогая рукой его вздрагивающее плечо. — Обидели?
Павлик вскочил и бросился к двери. Чуть не свалившись с круто поставленной лестницы, спустился на землю и, комкая в кулаке записку, побежал к дому. В узком коридорчике, заставленном кадушками и ведрами, с разбегу натолкнулся на деда Сергея.
Только что умывшийся, дед холщовым расшитым полотенцем старательно вытирал бороду. Поверх вышитых кроваво-красных петухов на Павлика недоброжелательно глянули остренькие, бесцветные глазки. С криком, застрявшим в горле, мальчик остановился на несколько секунд, словно оцепенев, не зная, что делать. Потом как будто волна ненависти приподняла его, сделала выше и сильнее, он изо всей силы размахнулся и бросил в старика скомканной запиской.
— Злой! Злой! — крикнул он с перекошенным лицом и, повернувшись, побежал со двора.
Сзади слышались голоса бабушки Насти, Андрейки; Кланя громко звала его по имени, отчаянно лаял Пятнаш, кудахтали куры. Павлик ни разу не оглянулся. С дороги он свернул по какой-то тропинке в лесную чащу, потом тропинка исчезла, словно растаяла, и он побежал по лесу без всяких дорог, натыкаясь на кусты и деревья, царапая лицо и руки.
Сколько времени он так бежал, как далеко оказался от кордона — кто знает. Остановился, только совсем выбившись из сил, остановился и повалился в траву. Прижимаясь щекой к прохладной, влажной земле, со страхом прислушался.
Но все было тихо, ни один тревожный звук не нарушал лесного покоя. Деловито жужжала пчела, где-то бормотала вода, ласково плескалась вверху листва, просеивая вниз зеленоватый солнечный свет.
Сначала эти звуки заглушали для Павлика стук его собственного сердца, шум крови в ушах, потом они стали отчетливее, слышнее. И еще стало слышно: где-то далеко-далеко женский голос пел грустную высокую песню — слов разобрать нельзя.
«Вот и хорошо, — думал Павлик, прижимаясь к земле. — Пусть теперь бегают, ищут». Небось и папе жалко станет, когда кто-нибудь найдет Павлика умершим в лесу, под каким-нибудь вековым дубом. А он не хочет жить со злыми людьми, которые выгнали из дома его маму. И тут новая боль кольнула его в самое сердце: убежал, так и не взяв с собой ни одной маминой фотографии, они остались там, на кордоне. И он снова заплакал. Что ж, подумал он, ночью он вернется на кордон и возьмет дорогие ему карточки и никогда не будет с ними расставаться. А Пятнаш на него, наверно, лаять не будет, он уже немного привык.
Павлик провел в лесу весь день.