— И-еэй, вы! Дармоеды! Нынче пайков давать не стану! Кто манометру разбил, покалечил машину? А? Что же теперича я должен в город скакать, два дня терять? А мои-то дни — не ваши. Найдите мне злодея этого, кому работа наша не по нутру, — я ему глаза выцарапаю! Без манометра взорвет паром машину к чертовой вашей бабушке! А? — С силой он толкнул кулаком в спину подводчика. — Давай на лесосеку!
Прыгая на корнях деревьев, тарантас покатился по лесной дороге. За ним потянулись лесорубы, бранясь и охая, грозя неведомо кому, потихоньку ругая Глотова.
— Это как же выходит? Вчера целый день работали, а пайка нету? Разве мы виноваты с этой манометрой?
— Да и где она, эта манометра проклятая?
— На машине вроде…
— Круглая этакая…
— Со стеклышком.
Позади всех, растерянно и жалобно оглядываясь на склад, брел вместе со своей Мариамкой Шакир, — вишневоглазая, черноволосая девочка была прозрачная и тоненькая, как восковая свечка. В свободной руке она несла помятый алюминиевый солдатский котелок. Иногда робко поглядывала снизу вверх на отца.
Павлик и Андрейка вышли на дорогу вслед за толпой лесорубов и остановились, не зная, что делать, прислушиваясь к голосам. Могли ли они думать, что так повернется их ночной поступок? Ведь они не намеревались причинить зло этим несчастным, они не хотели никого обидеть, кроме Глотова и Серова, они хотели защитить лес — и только. А теперь рабочие, их худые, прозрачные, как вот эта Мариамка, детишки будут несколько дней голодать, жевать конский щавель или столбунцы и просить даже во сне: «Мамка, хлеба».
Мальчишки ни слова не сказали друг другу, но чувствовали одно и то же — вину перед этими людьми, угрызения совести, страх перед будущим. А потом ведь, в конце концов, все оказалось бесполезно: Глотов сегодня же поедет сам или пошлет кого-нибудь в город, и самое большее через два дня все снова будет по-старому. Зачем же была нужна тяжелая, полная напряжения и страха ночь, которая, казалось, была длиннее целого года?
Павлику хотелось плакать, он сам не мог понять почему, — вероятнее всего, от неожиданной жалости к этой незнакомой ему худенькой девочке, к ее тоненьким, как прутики, рукам. Вспомнились ему и «безрукий собака», и грибы-поганки, растоптанные лаптями деда Сергея, и мальчишки, дерущиеся на пристани из-за арбузной корки, и многое-многое другое — все человеческие несчастья, с которыми столкнула его жизнь в течение последних недель.
Когда мальчишки пришли на лесосеку, вокруг локомобиля стояла толпа. Механик, кочегар и Глотов о чем-то совещались у разбитого манометра. Глотов зло кричал, черные блестящие усы его топорщились, глаза сверкали в узких прорезях век, точно отточенные лезвия.
Механик принялся отвинчивать искалеченный манометр, а Глотов повернулся лицом к молчащей, удрученной толпе.
— Как сказал, так и будет: два дня без пайку посидите! А? Я вас выучу хозяйское добро беречь… — Злыми, острыми глазами обвел он ряды стоявших вокруг лесорубов. И вдруг оживился, жестокая и в то же время довольная усмешка тронула его губы. — Слушайте сюда! Фунт муки дам тому, ежели укажет, кто покалечил манометру! А? — Повеселевшими, ожидающими глазами он требовательно всматривался в лица лесорубов.
Все молчали.
— Два фунта! — крикнул Глотов.
Толпу качнуло невидимым ветром из стороны в сторону, вздох вырвался сразу из сотен грудей.
— Три! — крикнул Глотов. — Три фунта!
И тогда сквозь толпу, таща за собой за руку дочку, стал протискиваться к Глотову Шакир.
— Я скажу… я… — торопясь, повторял он, словно в бреду, расталкивая людей.
Павлик и Андрейка в ужасе переглянулись: неужели видел? Надо было немедленно бежать, спрятаться, но ноги не шли. А Шакир пробрался к самому локомобилю и встал лицом к лицу с Глотовым.
— Три фунт дашь?
— Сказано: дам! А?
Шакир повернулся и показал куда-то в сторону — на кого он показывал, Павлику мешала видеть толпа.
— Он…
И вся толпа повернулась, как один человек, и расступилась, давая Глотову увидеть преступника. К толпе лесорубов с неизменной берданкой за плечами шел дед Сергей, шел не торопясь, спокойно, не слыша, что говорилось у локомобиля, шел навстречу враждебному молчанию, навстречу жестокости, которая должна была вот-вот совершиться.
У Павлика остановилось сердце. Он оглянулся на Андрейку — тот стоял белый, словно осыпанный мукой, с открытым ртом.
Дед Сергей подошел к локомобилю, и толпа молча раздалась, пропуская его, и снова сомкнулась.
— Чего стряслось? — спросил дед. — Аль зарезало кого? У Глотова дрожали пунцовые щеки, дрожали нафабренные усы, — казалось, он сейчас бросится на деда и убьет его.
Но он только протянул трясущуюся руку к манометру и высоким, визгливым фальцетом спросил:
— Твоя работа, зверь лесной?!
Дед посмотрел на манометр, на Глотова, потом обвел взглядом ненавидящие, исступленные лица стоявших кругом, и только тогда пахнуло на него холодом надвигающейся беды.
— Чего, чего? — растерянно спросил он, пятясь.